– Хорошо, с образованием проблем нет. Так о чем я? А! Родословная! – он снова вскочил, метнулся к шкафу в темном углу и вытащил оттуда тонкую тетрадь, больше похожую на брошюру. – Это – моя.
Я раскрыл ее примерно посередине. Состояла она всего из нескольких листов плотной, желтоватой бумаги. Разве что некоторые листы были чуть белее других – их явно добавили позже.
Каждый лист уделялся человеку целиком. Фотография в зрелом или не очень возрасте, некоторые явно заменялись.
– Вообще, за всем этим надо следить. И когда большие семьи собираются вместе, принято привозить новые фотографии раз в несколько лет. Или когда человек умер, – Максимилиан ткнул пальцем в разворот. – А это вот мой дед.
С побледневшей черно-белой фотографии сурово смотрела бородатая личность, которая даже с бумаги могла просверлить глазами насквозь. Под фото были пропечатаны линии для внесения информации и про деда мелким почерком кто-то, явно не сам Максимилиан, оставил пару слов.
Оборот посвящался родственным связям. Кому он приходился дедом, братом, дядей, свекром и так далее. Список выглядел внушительно.
На последней странице расположилась фотография последнего Абрамова. Здесь ему было лет двенадцать, не больше. Но в детстве он больше походил на меня, чем сейчас.
– Здорово. Правда, здорово, – вырвалось у меня. – Я тоже когда-то мечтал о такой штуке.
– Значит скоро твоя мечта сбудется.
После завтрака он немного пришел в себя и притащил различные документы. В основном это были своеобразные товарные чеки, которые он подписывал. Витиеватая буква «А» давалась мне труднее всего. Особенно много сложностей было из-за толстой авторучки, а еще потому, что большую часть своей жизни я стучал по клавиатуре.
Первая подпись вышла настолько отвратной, что Максимилиан даже присвистнул:
– Тебе что, и пальцы ломали?
– Нет, – ответил я, сжав зубы. – У тебя слишком сложная подпись.
– Да что в ней сложного! – воскликнул он, наклонился через плечо, дыхнув на меня перегаром, и в несколько легких движений оставил точную копию подписи с документа. – Учись! Я не хочу, чтобы ко мне потом мчали из сыска и спрашивали, что за дела творятся в поместье и почему я – не я!
– А как же ты будешь расписываться? – вдруг задался я вопросом.
– У меня много вариантов, неофициальных, – барон оставил рядом с подписью еще парочку, которые выглядели совсем иначе. Нельзя сказать, что расписывался один и тот же человек. – Со мной проблем не будет, а тебе – надо тренироваться.
В таких тренировках прошла половина дня. Изучить тонкую тетрадь родословной труда не составило. Ровно до того момента, пока Максимилиан не потребовал запомнить еще и родственные связи.
– Свихнулся что ли? – взорвался я. – Там же сотни человек!
– Это мелочь, но важная. Заведешь ты разговор с кем-нибудь, и между делом спросишь – а не ваша ли бабка была на свадьбе моего деда?
– Это же полнейшая чушь! – за окном уже темнело и мы опять сидели за столом с едой.
– Ты прав, чушь, но оставляет хорошее впечатление. А если кто-то спросит тебя о том же, но ты ответишь «не помню» или «не знаю», будешь невеждой с соответствующей репутацией.
Следующий день, когда выяснилось, что раны мои почти полностью затянулись, затребовав суммарно две больших банки мази, мы провели на воздухе. Максимилиан был в отличном расположении духа, показал стойла и пару добротных жеребцов.
– Не скажу, что отличная порода, но своих денег стоят. По сто пятьдесят за каждого отдал!
– Всего? – удивился я, – так вроде бы недорого.
– Золотом, – добавил он, поглаживая одного из коней по гриве. – В мастях, надо понимать, ты тоже не разбираешься?
– Нет.
– Смотри…
И он принялся объяснять, чем отличается гнедой конь от вороного жеребца. Лошади завораживали своим видом и грациозностью. Максимилиан рассказывал об отметинах, разном цвете и размерах, как отличить породу хорошую от плохой.
В этом мире я уже не первый раз стоял так близко к лошади, но тогда, после званого ужина я не ощутил той энергетики. А сейчас чувствовал.
– Давай, прокатимся. Если ты в состоянии, конечно.
Разумеется, я был в состоянии. И чрезмерно уверен в себе, поэтому, когда гнедой понес в первый раз, едва не выпал из седла и чуть не ткнулся в ветку. Не слишком густой лес был хорош для лошади, но ездоку приходилось постоянно пригибаться и уклоняться, чтобы не получить сосновой веткой по лицу.
– Езда дается тебе лучше, чем подпись! – рассмеялся мой двойник после поездки.
Однако его жутко разочаровало то, что я не умею фехтовать. Такого разочарования в его лице я не видел прежде и даже подумал, что теперь уж точно считаюсь для него человеком второго сорта.
Он показывал разные стойки и удары, используя те сабли, что висели у него над камином. Первое время я побаивался, вспоминая, как поскользнулся и случайно проткнул человека, но потом уверенность вернулась.
Мне даже начало все это нравиться. Следующим утром мы тренировались в подделке его подписи, потом была поездка на лошадях, а ближе к вечеру – фехтование. Зажившие раны меня почти не беспокоили, разве что иногда тянуло меж ребер.
