— Ну, в худшем случае хоть пожрем, — когда смотрительница заведения удалилась, Барби залпом опустошила свой кубок. — А я типа их должна буду ухайдакать? Или твоему рогатику дудку сломать? Мужики, если я в вас лишних дырок понатыкаю — без обид.
— У меня вопрос, — подал голос Вал, молчавший до этого. — Если бы Ирисом рулила наша зеленая, ее бы называли — Барбариска?
Теперь зеленая пыталась захлебнуться вином. Возмущенно булькало и рокотало в Барби вино (или негодование).
— Переиграл и уничтожил, — хохотнула Мася. — Ладненько, я пошла. Все эти штуковины сами себя не установят.
— Сильная старшая, — обратилась Хель. — Эта бестолковая понимает, что у нас не было возможности отработать взаимодействие. Просто исполни то, о чем мы договаривались. Эти младшие подстроятся.
— Ладно, я тоже пойду, — озвучила Хэйт.
Мама Ирис вышла к краю сцены с бархатной лентой в руках.
Найти желающего опробовать, видно ли сквозь черный бархат что-либо, оказалось легко. Разом ползала подорвались с мест. Труднее было выбрать всего нескольких, чтобы и «тест драйв» ленте провести, и гости дорогие не обиделись.
Художница тем временем разложила принадлежности для живописи. Демонстративно проверила порядок: где что лежит. Взяла в одну руку палитру, в другую кисть. Ею и помахала: сначала залу под грохот оваций (тут явно собрались многие из тех, кто запомнил Ненависть по прошлому выступлению), затем Маме Ирис. Наше вам с кисточкой. И: я готова, завязывайте.
Ленту бордельмаман намотала плотно, в два слоя. Затянула как следует. Затем театрально прищелкнула пальцами.
Лунный Ирис начал погружаться во тьму. Нежный свет цветов, словно отражающих лепестками свет луны, украсил зал. Но не только лунные ирисы засияли. На тонких тросах сверху спустили хрустальные шары. Не герметичные: одна сторона приоткрыта. Внутри искрились звездчатые бутоны звездоцветов.
Дюжина шаров, более сотни бутонов — травница Фарра подготовила растения к временному переселению. Когда представление завершится, шары с звездоцветами заберут обратно, в недра горы Покоя.
«Как же красиво», — выдохнула Хэйт, ценительница прекрасного.
Идея слепой художницы пришла в голову находчивой гноме. Она-то знала, что ткань на глазах никак их ушастенькой не помешает. Но зрители этого знать не могли.
«Это обман», — неуверенно возразила тогда глава Ненависти.
«Ловкость рук… и зоркий глаз. И никакого мошенства!» — вздернула носик казначей клана.
Так художница «ослепла».
По залу пронесся ветер шепотков и ропота.
А затем зазвучала флейта.
Вал редко играл чужую музыку на памяти Хэйт. Но классику, конечно, знать был обязан. Вступление к «Лебединому озеру» Чайковского в стенах борделя… Такого здесь ранее наверняка не случалось.
Над центром появились две феечки. Воспарили ввысь, кружась по спирали, и рассыпая искры: золотые и алые. Двуцветная спираль повисла в воздухе, затем разом осыпалась вниз. На лежащую девушку в черном шифоновом платье.
Не балетную пачку: Хель выбрала длинный многослойный наряд из тонкой полупрозрачной ткани. Скорее в азиатском стиле.
Искры продолжают сиять фэнтезийными стразами: на ткани, на коже, в волосах и на маленьких рожках.
То, как плавно и изящно подымается над сценой демоница — это отдельный вид эстетики. Грация — второе ее имя, утонченность — третье.
Хэйт пишет тьму. Разверзнутые в крике рты. И жвалы, и звериные когти. Мешанину изломанных тел и россыпь пожелтевших от времени костей. Ничего из этого нет на сцене. Метафора в живописи: тьма — это страхи.
Прекрасный лик о восьми глазах ее любимицы Шерри тоже нашел свое место в одном из уголков картины. Шепчущий ужас оскорбилась бы, не включи ее хозяйка в число страхов из темноты.
Флейта играет тише, будто бы музыкант удаляется, пятится прочь от мрака и кошмаров.
Взмывает, как от внутреннего толчка, тело танцовщицы. Разлетаются рукава, а из них — множество светлячков.
Зал ахает. Флейта молкнет. Светлячки летят к звездоцветам. И те начинают петь. Едва слышимый звук усиливается — это Вал включил резонанс.
«Ла-ла-ла-ла-ла», — слышит невозможное, сказочное пение цветов зал.
На холсте появляются искорки: звездоцветы, они же — надежда.
Дрожит, трепещет, словно лист на ветру, тонкое тело Хель. Быстрые и точные движения пальцами, колыхания ткани, вибрации линий тела.
Узор этого танца кажется беспорядочным, но отвести взгляд от дрожащей танцовщицы невозможно. Тонкие пальчики словно и не воздуха мимолетно касаются, а затрагивают потаенные струны в глубине души каждого зрителя.
«Демонская магия», — усилием воли не позволяет дернуться своим пальцам и кисти Хэйт.
Ей нельзя ошибиться. Этот трепет ей предстоит передать на картине. Задача почти невозможная, тот еще вызов самой себе.
Белые искры слева и справа. Стягивают темную ткань и распрямляются партнеры демоницы: Фог и Сторм. Феи кружат над их головами, вращая волшебными палочками. Так появляются нимбы над головами мужчин-танцоров.
