В конце концов поездка снова переросла в путешествие в Срединную империю, привлекавшую его еще больше. В Китае, как Паке объяснял одному петербургскому другу, он хотел «найти “ли”» — «благозвучное слово, означающее благородство, красоту, меру, врожденную учтивость и церемонность»{56}. В культе предков, конфуцианских законах, в учении Лао-Цзы о дао, но прежде всего в упорной силе самоутверждения китайских гильдий он нашел то, что искал: жизнеспособные остатки той духовной связи, которая, как он полагал, в «древнекитайском» обществе некогда охватывала носителей государственного авторитета и различные сословия и классы, поколения и национальности, даже живых и мертвых: возможно, что и в будущем она сможет все это снова охватить.
В благородном чиновнике и философе Ку Хунмине, авторе современного конфуцианского катехизиса, он быстро нашел главного свидетеля, подтвердившего его идеи: «И то, с какой озабоченностью он говорил об Англии, которая своими наглыми действиями толкает и Германию на тяжелый путь военных приготовлений, стало для меня достопамятным свидетельством того, что он именно от немецкого духа ожидает великого синтеза культур»{57}.
Охваченный «гордостью от высокого служения», Паке набрасывает кажущуюся довольно абсурдной программу преобразования немецкой колонии Циндао в «место самоосмысления, духовной работы, мышления»{58}, а также проект создания «масштабно задуманной… китайской службы в Министерстве иностранных дел». Во главе пекинского посольства, по его словам, следует «поставить человека, основательно знающего Китай, государственного мужа и ученого вместе»{59}.
Это идеализированное представление о мировой миссии нашло свое крайнее выражение в проекте специального инструмента германской политики: всемирного ордена «посланников» (Sendlingen) — прототипом которых явно был он сам: «Купе в поезде, каюта на пароходе… пусть станут монастырской кельей, а каждое путешествие за границы отечества — посланничеством, совершаемым в послушании внутреннему голосу. Наше бегство от мира будет направлено вперед, в одиночество, в сторону искушений и к величию космополитизма. Это время для нового ордена странствующих учеников… одухотворение земли германской сущностью»{60}.
В «одухотворении земли германской сущностью» на долю Германии выпадала задача воспринять древние и новые идеи Востока и сплавить их с наследием Запада в «великом синтезе, культур». Политическая и идеологическая враждебность Паке к западным государствам и обществам коренилась как раз в прямом сродстве и соперничестве с ними. В этом он отличается, по крайней мере на первый взгляд, от представителей немецкого культурпессимизма и антимодернизма тех лет.
С другой стороны, Паке казался энтузиастом не только современной промышленности, перешагивающих границы коммуникаций и крупных достижений мировой экономики, но прежде всего городов. «Я постоянно ощущал притяжение городов… Все города как бы стремятся к невозможному. Они трагичны… Они неистощимые, труднодостижимые порождения поколений, как и я сам… Каждый город был некогда дерзанием… полным мужественной готовности даже ко злу, полным мужественной готовности возводить в самостоятельную категорию любую функцию человека… Для меня города важнее, чем государства, в них больше вечного. Сам я иногда кажусь себе неким городом»{61}.
Этот и подобные ему пассажи выдают автора и инициатора-практика, во многом опережавшего свой век. Но в таком всемирном охвате всегда присутствовала привязанность к почве. Все чересчур чужое, несоизмеримое немедленно «втягивалось и усваивалось» на романтически-буржуазный или романтически-имперский лад. Так, гигантские перспективы освоения новых пространств всегда содержали реминисценции просвещенного абсолютизма либо фаустовски-гётевского натур- или культур-идеализма. А в описаниях городов всегда чувствовалось нечто от посадского Средневековья с ренессансным налетом. Да и разработанная Паке после мировой войны вполне авангардистская идея «Европы городов» была скорее копией позднесредневековых городских союзов и тенденциозно игнорировала настоящие мировые метрополии. Города, по его мнению, должны быть уже сложившимися, не перешагнувшими за свои границы, они должны демонстрировать историческую «индивидуальность» в ее немецком понимании.
Лондон — первая мировая метрополия, куда попал 15-летний Паке, став учеником в мануфактурной лавке своего дяди на Оксфорд-стрит, — поначалу пробудил у него живой интерес. «Но я… уже вскоре затерялся в портовых территориях, парках, музеях колоссального города». Вместо того чтобы расширять радиус своих ознакомительных прогулок, он сидел «вечерами с шести до девяти… в библиотеке Гилдхолла и читал старые комплекты журнала “Дойче рундшау” с их замысловатыми, на редкость увлекательными спорами “за” и “против” Ницше»{62}.
