О том, на какие высоты романтических планов жизни и фантастических мировых проектов заводили молодого Паке такие идеи, свидетельствуют оба его следующих больших путешествия через Сибирь в Монголию и Китай. Полугодовую поездку, начатую в феврале 1908 г. сразу после завершения диссертации{43} и явно ставшую исполнением давно откладываемой мечты снова побывать в краях, знакомых по ранним исследовательским поездкам, Паке — Уже ставший к тому времени антиимпериалистом левого толка — описал через два десятилетия в том процитированном выше автобиографическом наброске в стиле ницшевского Заратустры, где он, юный «Одиссей в пустынях Монголии», разыгрывал свои будущие роли поэта и путешественника по миру, ученого, политического мыслителя, партизанского вождя и даже основателя религии — «на ступеньке к власти».
Результатом поездки 1908 г. стали две книги — «Политико-географическое исследование»{44} Сибири и Монголии и сборник написанных легким пером корреспонденции под названием «Азиатские распри»{45}. В этих книгах старые и новые власти Азии представали уже не как объекты, но как растущие субъекты и участники мировой политической игры: «В Азии снова творится настоящая история… Европейские семена дают всходы… Восток отплачивает Западу за его алчность!.. Европа наслаждается своими воздушными полетами, блаженствует в блеске своих машин, но терпит неудачу перед проблемами… своих людских масс. А Восток действует свободно и по-человечески безыдейно, руководствуясь единственной, всеподчиняющей, самой плодотворной из всех идей: властной идеей отечества и расы… Вавилонский столп ученой литературы о тех странах продолжает расти, но он уже зашатался: пробуждающийся Китай рушит все башни!.. Америка, эта карикатура Европы… держится в стороне, поскольку в Азии становится жарко; мы чуем исходящий оттуда запах пота и крови и вспаханной земли…»{46}
Это заклинание насчет крови, пота и земли было почти неприкрытым требованием к Германскому рейху, чтобы и он, в свою очередь, творил «настоящую историю». Уже вскоре Маньчжурия станет театром второй войны между Россией и Японией, «окончательной борьбы за территорию между морем и озером Байкал», т. е. за всю русскую Сибирь{47}. Германия пока не собиралась становиться на чью-либо сторону в этих конфликтах: «Мы должны открыть Азию, как Америка начала открывать Европу»{48}.
Но Азия, по мысли Паке, начинается уже в Сибири. «Роком русских стало то, что они в своем фантастическом продвижении на восток, основывая города и прокладывая дороги в фактически безлюдных до сих пор местах… как магнитом притянули к себе китайский элемент», не будучи способными его ассимилировать{49}. Китайские рабочие или торговцы, пишет он, торгуют честно и недорого, они быстро усваивают русский язык, и для немецких коммерсантов и предпринимателей это идеальная рабочая сила{50}. А в немцах Паке увидел — острее, чем когда-либо, — прирожденных колонизаторов Сибири: «Среди немцев, как мне кажется, я встречаю больше хороших знатоков этой страны, чем среди русских»{51}.
На Дальнем Востоке во время третьей поездки Паке в Россию и Азию снова сгустились тучи войны, а панорама систематической внутренней колонизации Сибири русскими засверкала перед ним еще более яркими красками. Как и в 1903 г., он проехал весь путь от Берлина до Владивостока и Харбина. Но на сей раз он впервые увидел подлинную Россию, прикоснувшуюся к нему своей чувственной данностью: «Снова пахнет юфтью и пыльными мешками, лошадьми, заношенной одеждой». Сразу после Вирбаллена[15], оживленной пограничной станции между Восточной Пруссией и Россией, пошла «жизнь на широкую ногу»{52}. Тяжеловесные поезда и широкие вагоны сибирского экспресса напоминали путешественнику по миру видавшие виды океанские пароходы, выплывающие «в географическую нирвану, Сибирь, этот Тихий океан царя»{53}.
Впечатление вялости и инертности, однако, оказалось обманчивым. Ибо везде на своем пути Паке видел города, растущие не по дням, а по часам, совсем как в Америке. Действительно, пишет он, из прироста мирового населения «за последние пятнадцать лет только на всю Россию» пришлось «не менее тридцати миллионов, а из них на Сибирь — возможно, миллионов пять»{54}. Перед Владивостоком он отмечает «с удивлением, как эта земля всего за несколько лет приобрела русский характер»{55}.
