Наоборот, можно было бы даже сказать, что абсолютность немецкой воли стать великой мировой державой в романтически-универсалистской версии, которую представлял Паке, проступала тем явственнее, что этот подчеркнутый универсализм был как раз указанием на тотальность такого устремления. Жажда сопричастности, деятельного участия, доходящая до страсти к творению в самых грандиозных масштабах, являлась коренной и типичной для того времени чертой характера этого человека. Об этом свидетельствуют уже его ранние, дальние путешествия, в которых, забегая вперед, нащупывая предстоящий путь, исследуя, он двигался по силовым линиям немецкой мировой политики. «Я ощущал безмерную силу молодости, гордящейся высоким служением, воспринимал себя как растение, как ветвь растущей радостной Германии, находясь посредине — между духом и природой»{29}.
Паке — дитя мира посередине его — сочетал в своих текстах деловитость с поэтичностью, геополитику с религией, философию с экономикой. Он почти в чистом виде воплощал кичливую уверенность в том, что расцвет рейха, если тот станет великой мировой державой, пойдет на пользу всему миру и что Германия должна выполнить некую миссию среди других народов. Космополитическое начало было у него окрашено имперски, имперское — космополитически, причем и то, и другое органически коренилось и в национальном, и в региональном.
Если он называл себя «франком» и вместе с тем «рейнцем», то это было только более точное определение его «немецкоести» и «европейства». «От Кёльна на северо-запад я повсюду встречаю свой собственный, несколько грубоватый русоволосый тип, напоминающий о связях германцев и кельтов»{30}. Паке оценивал по «происхождению», «физиогномике» и «типажу» всех людей, которые попадались ему на пути, с любопытством разглядывал и расспрашивал их. Каждая такая характеристика имела для него важное значение. Физическое и ментальное, историческое, мифологическое и социальное сплетались в ней почти естественным образом. Он ощущал себя «человеком, которому до мельчайших подробностей открылись пространственные отношения народов и самых мелких групп людей», и все в нем восставало против того, чтобы «называть себя на американский манер selfmademan»: «Я просто прямое продолжение моих отцов и матерей и не более того, просто кусочек жизни немецких провинций, откуда я родом»{31}.
Во всем этом было не столько мещанское заигрывание с народничеством, сколько творческое задание и высшее предназначение. Так, Паке, именно как «франк», не признавал проведенную римлянами «проклятую границу» между Галлией и Германией, поскольку она «отделяет меня от той части моей более крупной, тысячелетней родины, которая пролегает от складок горного массива Таунуса… до солнечной Лотарингии»{32}. Его предки — ремесленники, пекари, учителя, адвокаты и солдаты — жили по обе стороны этой границы. «Рейнская» составляющая происхождения Паке уводила его далеко вперед, она уже в зародыше содержала будущую Европу, чьей сердцевинной провинцией в свое время могла бы стать Рейнская область. Это была наступательная трансформация немецко-национального представления о «Рейне как о немецкой судьбоносной реке», возвышенного до идеи европейского империализма, естественный центр которого представляла Германия. Поэтому в 1920-х гг. Паке причислил бы себя к «рейнским поэтам». Именно в этом качестве он и попал на Восток.
Летом 1903 г. на первые самостоятельно заработанные деньги 22-летний Паке, только что опубликовавший свои ранние стихи и рассказы и к тому же поступивший в Гейдельбергский университет для изучения философии, географии и народного хозяйства, отправился в Сибирь и Маньчжурию, не зная ни слова по-русски. «Китайско-Восточная железная дорога была только что построена, и я поехал туда, чтобы одним из первых описать ее»{33}.
В таком решении выразилось эмоциональное мироощущение, опьянение новыми глобальными средствами коммуникации, и прежде всего железной дорогой, которая впервые сделала возможным беспересадочное сообщение на всем евразийском континенте{34}. В одном из своих первых фельетонов Паке любовно называет «это черное чудовище» «завоевателем мира»{35}. Кроме того, путешествие явилось актом обретения себя как личности и патриота, и в этом акте искал пищи и поддержки романтический империализм молодого человека. И действительно, куда бы он ни попадал, он легко сходился с людьми и общался с ними. Однако ту же способность он наблюдал у немцев, которых встречал в Сибири в каждом, даже весьма удаленном, гарнизоне или в поселениях первопроходцев. Всюду они производили впечатление зажиточных, энергичных людей, действовавших «среди вялой массы русского народа… как закваска в трех мерах муки»{36}.[11]
