— Ну, разумеется! Ты прекрасно разбираешься в вылизывании задницы! — завопил Буршагга и сильно дернул старого жреца за бороду.
Старик вскрикнул и заехал молодому жрецу коленом между ног. Теперь уже взвыл Буршагга, но бороду Илакаб не выпустил. Через мгновение оба жреца покатились по земле, брыкаясь и нанося друг другу удары.
Гибильцы вокруг смеялись, аплодировали и подбадривали их. Но жрецы-собратья постарались растащить драчунов. Но потоков оскорблений прекратить не смогли.
Большинство жрецов приняли сторону Буршагги, но Шарур знал, что в словах старика больше правды.
Интересно, где в это время Хаббазу? Шарур огляделся. Мастера-вора нигде не было видно. Он вообще не видел его с тех пор, как на площади началось представление. Может, тот все еще ждет своего шанса? Или уже крадется к сокровищнице? А может, уже пустился наутек с пресловутой чашкой Алашкурри в руках? А вдруг он давно выскользнул из храма и теперь возвращался в Зуаб, к Энзуабу? Насколько важно для него приказание бога? На каких местах в его сознании располагаются его бог, его город и он сам?
Шарур помнил слова Хаббазу. Но житейский опыт говорил ему, что настоящая проверка заключается в том, что человек делает, а не в том, что он говорит. Шарур вздохнул. Ну что же, если Хаббазу обманул его, он узнает об этом еще до захода солнца.
Буршагга и Илакаб продолжали поносить друг друга. Оскорбления, которые выкрикивал Илакаб, не помешали жрецам выходить из храма и растекаться по площади, чтобы поглазеть на музыкантов и танцоров. Когда весть о неожиданном празднике распространилась по городу, на открытую площадку перед храмом Энгибила потянулись торговцы едой и пивом. Шарур купил дюжину жареных кузнечиков на деревянной шпажке и стал вдумчиво пережевывать их, наблюдая, как собака ходит на задних лапах, катя перед собой деревянный мяч. Еще она по команде хозяина поднималась по лестнице, прыгала через обруч и проделывала другие хитрые трюки. Шарур аплодировал вместе с остальными людьми. Пес изобразил поклон, упершись носом в землю и вытянув передние лапы перед собой. Глянул на хозяина и встал, виляя хвостом, возле миски, куда люди бросали кусочки меди.
Шарур бросил в миску и свой кусочек. Собака тут же поклонилась ему, а хозяин сказал:
— Мой господин, да благословит тебя Энгибил за твою щедрость, — и тоже поклонился.
Шарур вежливо вернул оба поклона, вызвав у народа улыбки. С учетом планов Шарура и Хаббазу, торговец сомневался, что молитва дрессировщика будет услышана. Разумеется, вслух он об этом не сказал. Он изо всех сил старался даже не думать об этом.
Из храма выскочил очередной жрец на этот раз с заполошным воплем. Сердце Шарура упало, хотя внешне он оставался спокойным. Он даже удержал вздох облегчения, когда понял, что жрец жалуется на то, что еще пара жрецов схватилась друг с другом на площади.
— Позорище! — воскликнул Буршагга, потирая синяк под глазом. — Что мы позволяем себе перед горожанами?
— Уважаемый Илакаб, вы же сами говорили, что жрецы — такие же люди, как и все прочие, — не утерпел Шарур. — А прочие время от времени ссорятся. Так что ничего удивительного нет в том, что жрецы выясняют отношения между собой.
— Благодарю за понимание, сын главного торговца. — Буршагга низко поклонился ему. — И за твое терпение. Если бы все гибильцы были такими понятливыми, как ты! Тогда, наверное, и мы стали бы лучше. А так, посмотри, люди позволяют себе смеяться над жречеством.
— Жрецы — такие же люди, — повторил Шарур. — Над другими иногда тоже смеются. Чем жрецы лучше?
Теперь Буршагга уже и не подумал кланяться. Да что там! Вид у него был довольно кислый. Прямо как у молока трехдневной давности.
— Если люди смеются над нами, это умаляет силу бога, которому мы служим. А еще это оскорбляет власть лугала, назначившего нас на нашу ответственную должность.
Шарур отметил, что жрец упомянул бога первым, а потом уже вспомнил о лугале. Но Шарур-то знал, что Кимаш занимал в сознании Буршагги более высокое место, чем Энгибил. Однако он не возражал против умаления силы Энгибила. Скорее, наоборот.
Только сейчас ему больше всего хотелось увидеть Хаббазу. Если он развязал войну между городами, ухитрился отвлечь жрецов Энгибила щедрым развлечением только для того, чтобы позволить Хаббазу спокойно сбежать с чашкой к Энзуабу, ему будет очень стыдно. Вот тогда и над ним народ может потешаться.
— Когда придет время моих сыновей, — вздохнул Буршагга, — это уже не будет иметь значения. А для моих внуков это и вовсе станет далеким прошлым. К тому времени уже не будет старых дураков среди жрецов. Мои сыновья и внуки будут слушать то, что расскажет им мой призрак, они будут слушать и смеяться. И я, призрак, посмеюсь вместе с ними.
— Это ты сейчас говоришь, — сказал Шарур. — Посмотрим, что ты скажешь, когда станешь призраком. Захочется ли тебе смеяться тогда?
— Я такой же человек, как и все люди, — сказал пока не ставший призраком Буршагга и рассмеялся. — Вот стану призраком, тогда буду сердиться на живых, если они меня слушать не станут.
Улыбнулся и Шарур.
