В храм его сопровождал Хуззияс. Ванак нервничал. Да, боги говорили с ним и через него. Но ведь они знали, что он тосковал по свободе, которой пользовался Шарур и другие люди Гибила. Храмовые жрецы искоса посматривали на них. Кто знает, что боги сказали им об этом визите? Судя по их взглядам, ничего хорошего.
Туванас не имел единого божества-покровителя, управлявшего городом, как другие боги в Междуречье. В храме присутствовали все боги Алашкурри, но один из них, Тарсий, говорил громче всех. Его каменное изваяние было сплошь покрыто медью, а в руке божество сжимало бронзовый меч, что делало его мало отличимым от любого другого местного бандита, его почитателя.
Шарур склонился перед этим не очень искусным, но свирепым образом.
— Тарсий, великий бог этого города, великий бог этой земли, услышь слова Шарура, сына Эрешгуна, чужеземца, человека, который проделал долгий путь, чтобы прийти в Туванас, человека, который желает народу этой земли и богам этой земли только добра.
Каменные губы статуи шевельнулись.
— Говори, Шарур, сын Эрешгуна. Мы обещали выслушать тебя. — Слова эхом отдались в голове Шарура. Ему казалось, что он слышит их не ушами, а прямо разумом, как будто бог вещал внутри него.
— Ты великодушен, великий бог, — произнес Шарур. Если бы Тарсий действительно был великодушен, Шаруру не пришлось бы долго уламывать его. Но Шарур полагал, что этот бог, как и большинство известных ему богов, тщеславен. Как и все боги, Тарсий несомненно заслуживал эпитет «могущественный». Именно это сделало его богом. Значит, с ним следовало обращаться осторожнее, чем с ядовитой змеей, потому что он был более смертоносным. Шарур указал на меч в правой руке Тарсия.
— Разве не прекрасный клинок держишь ты в руке, великий бог этого города, великий бог этой земли?
— Отличный клинок, — согласился Тарсий. — Он лучше, чем тот, который был у меня раньше. Хуззияс ванак дал мне его. — Каменные глаза статуи переместились на правителя, и Шарур вздохнул с облегчением. Все-таки стоять под взглядом бога не очень приятно.
— Я люблю делать богам богатые приношения, — сказал Хуззияс.
Шарур чуть не расхохотался. Ванак говорил, как лугал Кимаш, и, без сомнения, хотел бы, чтобы его лицемерие имело тот же результат, что и лицемерие Кимаша.
— Тарсий, великий бог этого города, великий бог этой земли, позволь спросить, знаешь ли ты откуда взялся этот меч? — спросил Шарур.
— Меня это не волнует, — ответил бог. — Мне он достался от Хуззияса, мне этого довольно. Приношение мне понравилось.
И снова Шарур с трудом сумел сохранить серьезное выражение. Тарсий и другие боги гор Алашкурру могли контролировать свой народ, но они были такими же жадными по части приношений, как Энгибил в землях между реками. Шарур продолжал:
— Великий бог этого города, великий бог этой земли, меч, которым ты очень доволен, — и я рад, что ты им доволен, — выковали кузнецы города Гибила, а потом жители Гибила продали его могучему ванаку Хуззиясу. А теперь ты запретил…
Дальше говорить не получилось. Его голова наполнилась таким ревом, как будто тысячи ослов разом открыли рты. Видимо, Хуззиясу пришлось еще хуже, потому что он застонал и зажал уши руками. Наконец бог взял себя в руки, и речь его снова обрела членораздельное звучание:
— Негодяй! Дурак! Ты подсунул мне дар, изошедший из рук людей, пренебрегающих своими богами?
— Мы вовсе не пренебрегаем нашими богами, — упрямо вымолвил Шарур.
А Хуззияс добавил:
— Тарсий, великий бог этого города, великий бог этой земли, мой господин, когда я преподнес тебе этот меч, ты же не сказал, что тебя не устраивает эта работа. Ни один другой бог не сказал, что его не устраивает такая работа. Ни одна другая богиня не сказала, что ее не устраивает такая работа. Мне казалось, что меч подходит для подношения, и я преподнес его тебе от чистого сердца. Я не скупец. Я отдал самое лучшее, что у меня было.
Голос Тарсия снова превратился в яростный рев. Бог сжал меч каменными руками и движением, слишком быстрым, чтобы Шарур мог за ним уследить, сломал его о каменное колено. Он с отвращением отшвырнул от себя обломки, и они лязгнули о камень.
— Я отвергаю твое приношение! — воскликнул он. Жрецы обернулись на неожиданный звук и теперь с ужасом смотрели на разбушевавшееся божество.
— Я отвергаю все приношения из Гибила. Убрать их из моей казны! Пусть те, что из металла, расплавятся. А те, что не из металла, разобьются! Я сказал. И как я сказал, так и будет! Я, бог, требую, чтобы так было.
Шарур не ожидал такого оборота. Уж лучше бы он не приходил в этот храм. Но надо было как-то спасать положение.
— Тарсий, великий бог этого города, великий бог этой земли, позволь мне сказать, — смиренно выговорил он.
— Говори, — велел бог, в голосе его звучал рокот землетрясения. — Изрыгай свою ложь.
— Это не ложь, великий бог этого города, великий бог этой земли, — сказал Шарур. — Подношение, которое Хуззияс, могучий ванак, вложил в твою руку, порадовало тебя. Если дар хорош, то как может быть злым тот, кто поднес его тебе от чистого сердца? Разве могут быть злыми кузнецы, ловкие и умелые?
