— Они сделали это
— У кузницы пока нет бога; она слишком недавно появилась на свет, — сказал Шарур. — И у нас в Кудурру, и у вас здесь.
Хуззияс наградил его ужасным взглядом. Вернее, это правитель хотел, чтобы он был ужасным, но в нем отчетливо читалась мольба. Шарур понял: боги Алашкурру вполне могли вообще запретить своим людям работать с металлом. Но это, похоже, не было главной заботой Тарсия.
— Ты не думаешь о богах в твоей земле, — пророкотал бог.
— Это не так, — настаивал Шарур. — Ткачи, изготавливающие тонкие ткани, чтут богиню ткацкого станка и бога, ведающего покраской. Виноделы поклоняются Аглибабу, который превращает финики в напиток, радующий сердце...
— Это все малые боги, — возразил Тарсий. Презрение переполняло божественный глас. — Они позволили себе стать слугами ремесленников. Вы, жители Гибила, низводите своих великих богов до малых, малых до демонов, демонов до призраков, носящихся вокруг, о которых не будет помнить следующее поколение. Вы стяжаете богатство в этом мире и забываете о другом мире. Здесь тебе не удастся никого сбить с пути богов. Как я сказал, так и будет. Я, бог, желаю этого.
— Но… — начал было Шарур, однако Хуззияс схватил его за руку и оттащил от изваяния Тарсия.
— Идем, — сдавленным шепотом приказал ванак. — Ты и так уже натворил дел и навлек на себя мешок неприятностей. — Сейчас бог пристально наблюдал за правителем. Так как же он может сбежать от их внимания, подобно жителям Гибила? Но Шарур думал о другом. Без прибыли, на которую он рассчитывал в этом путешествии, он не сможет заплатить выкуп за свою возлюбленную невесту Нингаль.
Ослы ревели и жаловались. Они успели привыкнуть к спокойной жизни в конюшнях Туванаса, где единственной их работой были еда и сон. А теперь их снова навьючили, и погонщики требовали куда-то идти. Мир представлялся им ужасно несправедливым, и Шарур с ними соглашался.
— Идем дальше, — распорядился он.
Караван направился на запад по узкой извилистой тропе к следующему похожему на крепость городу Алашкурру.
Хархару закашлялся.
— Сын главного торговца, ты поступаешь смело, но не глупость ли твоя смелость? Ты сказал, что бог этого места запретил тебе торговать в Алашкурру. Ты собираешься бросить вызов здешнему богу?
— Нет, хозяин ослов, — ответил Шарур. — Я не дурак: если все боги этой страны будут против нас, надежды на прибыль маловато, примерно столько же, сколько у меня взять в жены Нингаль. — Впрочем, проблемы женитьбы не очень волновали Хархару. Так что Шарур заговорил о другом: — Знаешь, боги Алашкурру каждый сам за себя. Если бы было иначе, они не строили бы для себя крепостей. А там, где враждуют люди, могут ли не враждовать боги?
— А-а, — протянул Хархару. Неожиданно он слегка поклонился Шаруру. — Теперь я вижу, что у тебя на уме. Ты рассчитываешь, что раз Хуззияс не хочет вести с нами дела, раз Тарсий нас не привечает, то какой-нибудь другой ванак, другой бог окажется более гостеприимным?
— Ну да, именно на это я и рассчитываю, — кивнул Шарур.
— Воистину, ты сын своего отца, — сказал Хархару, и теперь уже Шарур ему поклонился.
Они медленно поднимались на перевал, отделяющий долину туванасов от соседней долины. По дороге им встретилась небольшая группа горцев, идущих навстречу. Люди Алашкурру были вооружены не хуже, чем охрана Хуззияса. С ними шли тяжелогруженые ослы. Их вьюки выглядели куда более тяжелыми, чем вьюки ослов Шарура.
По приказу Мушезиба охранники выдвинулись вперед, чтобы показать местным, что караван не беззащитен. Встречные приняли это к сведению и только угрюмо кивнули, поравнявшись с ними.
С перевала укрепленный город Залпувас выглядел еще внушительнее, чем Туванас. Уже на подходах к крепости они оказались окружены толпой крестьян, сбежавшихся с окрестных полей поглазеть и поболтать. Мужчины Кудурру одевались совсем иначе, и бороды завивали на особый манер, так что напоминали заезжих шутов.
Стремясь расположить селян к себе, Шарур щедро раздавал браслеты. Он приказал открыть небольшой кувшин с финиковым вином и пустил его по рукам. Каждый делал по маленькому глотку и передавал другому, пока кувшин не опустел. Шарур не волновался. Это в Гибиле кто-нибудь обязательно пожадничал бы и сходу отхлебнул бы полкувшина.
В Гибиле люди и в самом деле больше думали о себе и меньше о богах, чем здесь. Шарур предпочитал не вспоминать об этом.
Женщина, на которой кончился кувшин, слизнула языком последнюю каплю и вернула сосуд Шаруру с улыбкой:
— До сих пор мы не видали такого щедрого караванщика. — Ее поза и блеск в глазах наводили на мысль, что если бы он был еще немного пощедрее, мог бы получить кое-что…
— Мы торгуем со всеми, — громко заявил Шарур, и многие крестьяне округлили глаза, услышав, как он говорит на их языке. — Большое и ценное мы меняем на такое же большое и ценное, а за то, что поменьше, поменьше и просим. — Ни один из богов Алашкурру не запрещал своему народу обменивать еду и корм для ослов на безделушки, которыми он благоразумно запасся, собираясь в путь.
