Призрак и не подумал задавать свои вопросы с глазу на глаз. По тому, как Тупшарру испуганно вскинул голову, Шарур понял, что брат тоже слышал призрак деда. Вздохнув, Шарур пробормотал:
— Давай я тебе потом все расскажу, когда будет поспокойнее и поменьше народу.
Некоторые погонщики ослов и охранники тоже бормотали что-то своим призракам, не покидавшим Гибил и радующимся возвращению родичей. Агум качал головой и что-то бубнил себе под нос. Шарур подумал, что воин выясняет, почему призрак его дяди не вернулся с задания.
Но долго удивляться ему не дали. Призрак деда снова заорал:
— Кимаш-лугал рассердится на тебя за то, что ты вернулся ни с чем. Он не такой уж и большой, Кимаш, но рассердится точно. И Энгибил… Энгибил тоже осерчает.
Шарур снова вздохнул.
— Да, я знаю это, — пробормотал он. По виду Тупшарру можно было сказать, что пока он не догадался о последствиях неудачи Шарура. Эрешгун тоже посмотрел на старшего сына. Но какие бы мысли не теснились у него в голове, пока он держал их при себе.
Караванщики потихоньку разошлись, многие из них продолжали восхвалять щедрость дома Эрешгуна. Только после этого глава дома повернулся к старшему сыну и сказал:
— Пойдем в дом. Там не так печет. Выпьем пива, и ты расскажешь, как съездил в горы Алашкурру.
— Отец, ты не обрадуешься моему рассказу, — сказал Шарур.
— Я рад, что ты вернулся. Рад тому, что ты сам можешь рассказать мне, как оно было, — со вздохом сказал Эрешгун. — Это — главное, все остальное легче ячменного зерна. Не расстраивайся. У нас есть шанс все исправить.
— Ох, много времени уйдет на исправление, — заворчал призрак деда Шарура. — С таким же успехом мог бы дома сидеть. В мое время караваны, отправлявшиеся торговать, отправлялись именно торговать, если ты понимаешь, о чем я.
Эрешгун на ворчание призрака внимания не обратил. Он провел обоих своих сыновей в дом и потребовал пива. Раб принес кувшин и три чашки. Плеснув положенное возлияние, вознесли благодарности божествам ячменя и пивоварения, только после этого Эрешгун с сыновьями приступили к пиву. Подождав, пока опустеет первая чаша, Эрешгун повернулся к Шаруру и спросил:
— Выходит дело, мы с тобой неправильно рассчитали прибыль?
— Я вернулся вообще без прибыли, — сказал Шарур. — Отец, нет смысла окунать эту новость в мед, хотя говорить о ней — значит жевать горькую траву. Боги Алашкуррута запретили торговать с нами, мелочи вроде обмена безделушек на хлеб и пиво не в счет. Но меди я не привез. И руды тоже не привез. И дерева ценной породы тоже нет. Нет ни драгоценностей, ни горных трав и горных снадобий. Вернулся с тем, что было, разве что с вычетом кормежки и взяток. Впрочем, и взятки оказались бесполезными.
Эрешгун внимательно смотрел на сына.
— Давай-ка, расскажи все подробно, — сказал он.
Шарур так и сделал, начав с угрожающего взгляда Энзуаба, встречи с чужим караваном, столкновением с демоном Илуянкасом, богами Алашкурри, запретившими ванаку Хуззиясу торговать с ним, последующей неудачей в Залпувасе, отказом Абзуваса обменять товары на медь, и закончил отказом Эниярмук от подношения и попыткой вора зуабийца ограбить караван по приказу своего бога.
Эрешгун выслушал сына молча. Дождавшись окончания рассказа, торговец глубоко вздохнул. Он положил руку на плечо Шарура.
— По-моему, ты сделал все, что мог.
— Нет, наверное, я сделал недостаточно, — помотал головой Шарур. — И эта мысль разъедает меня, как язва.
— Ты сделал больше. Я бы до такого не додумался, — сказал Тупшарру.
— Не человеку сражаться богами, — вздохнул Эрешгун. Он достал свой амулет с изображением Энгибила и закрыл богу глаза. Шарур и Тупшарру последовали его примеру. Отец продолжал: — Только хитростью человек может надеяться пройти хотя бы часть своего пути вопреки воле богов. Теперь, кажется, до богов за пределами Гибила дошло, как много мы приобрели за эти годы, как много мы приобрели за несколько поколений. Они хотят заставить нас вернуться к полному подчинению им.
— Караван из Имхурсага торговал среди горцев, — мрачно сказал Шарур. — Они шли с медью. И руда у них была. И другие ценные вещи. Если имхурсаги смогут торговать, а мы нет, то они со своим Энимхурсагом скоро начнут возвышаться среди городов и богов Кудурру, а Гибил попадет в рабство.
— Ты говоришь о Гибиле, — спросил Тупшарру, — или об Энгибиле?
И Шарур понял, что он не имел в виду Энгибила. Он думал о городе больше, чем о городском боге. Все, в чем обвиняли его боги других городов, боги других земель, было правдой. Однако он не чувствовал стыда. Не жалел. Не о чем тут жалеть. Лучше думать по-своему и быть самому по себе.
— Ты принес Гибилу весть, — сказал Эрешгун, — которая касается не только нашего дома. Это важно и для других торговцев и кузнецов. Это важно для всего города. И, конечно, это важно для Кимаша-лугала.
— Знаю, отец. — Шарур опустил голову. — Я не привез богатых даров Кимашу, чтобы он мог возложить их на алтарь Энгибила. Мне помешали.
— Завтра, — решил Эрешгун, — мы пойдем с тобой во дворец Кимаша-лугала и расскажем ему о том, что с тобой случилось в твоем путешествии.
