Шарур неохотно кивнул. А что ему оставалось?
В тот вечер за ужином Бецилим и Нанадират снова и снова слушали рассказы Шарура. Мать и сестра возмущались несправедливостью, которую он претерпел от рук алашкуррских богов, и еще более несправедливостью соседних богов.
— Как Эниярмук могла отказать тебе в переправе, не понимаю, — твердила Бецилим.
— Я тоже не понимаю, — согласился Шарур. Он повернулся к кухонной рабыне. — Принеси мне еще жареной баранины и пару зубчиков чеснока. — Рабыня поклонилась и поспешно выскочила. Семья пировала, празднуя его возвращение, хотя единственным поводом для радости, как виделось Шаруру, было то, что он вернулся целым и невредимым.
Однако мать продолжала возмущаться.
— Доведись мне стоять вместо тебя на берегу Ярмука, я бы поделилась с речной богиней часть своего благоразумия.
— Вот потому другие боги и опасаются нас, — сказал Шарур, рассмешив отца.
Бецилим бросила на мужа недовольный взгляд и продолжала:
— А Энзуаб! Энзуаб не ссорится с Энгибилом. Зуабийцы не враждуют с народом Гибила. Они, конечно, воры, но со стороны их бога просто безобразие натравливать воров на караван моего сына.
— По-твоему нормально, если бы бог натравил воров на караван чужого сына? — спросил Эрешгун. Однако жена не обратила внимания на его слова.
Нанадират присоединилась к негодованию матери:
— Хуже всего то, что теперь Энимхурсаг и его люди будут злорадствовать! — Она хлопнула в ладоши. — Рабыня, мне еще вина!
— Слушаю и повинуюсь, — тихо отозвалась бывшая подданная Энимхурсага, наливая вино в чашу сестры Шарура через ситечко.
Шарур тоже протянул свою чашу. Рабыня сполоснула ситечко и наполнила его чашу. Он благодарно кивнул ей. Рабыня изо всех сил старалась его не замечать.
Когда праздничный ужин закончился, родители, Шарур, брат и сестра отправились спать на крышу.
— Я скоро тоже приду, — сказал Шарур, но сам пошел на кухню. При свете пары тусклых факелов рабыня из Имхурсага мыла миски, тарелки и чашки с помощью тряпки и кувшина с водой. Шарур положил руки ей на плечи. — Пойдем-ка на твое ложе, — предложил он.
С легким вздохом она отложила тряпку и вытерла руки о тунику.
— Слушаю и повинуюсь, — тихо ответила она, повторив формулу повиновения, как с Нанадират, потребовавшей у нее еще вина. Когда они с Шаруром шли по узкому коридорчику к ее жаркому, крошечному закутку, она едва слышно произнесла: — Ты уже давно не хотел меня.
— А теперь хочу, — сказал Шарур. Рабыня вздохнула и пошла дальше.
В ее норе было темно как в самую черную полночь. Туника зашуршала, когда рабыня стянула ее через голову. Шарур сбросил свою одежду. Он протянул руку. Его рука не промахнулась мимо округлой мягкости женской груди. Он напрягся.
— Ты знаешь, почему я здесь? — спросил он, когда они легли на ложе. В темноте он нашел ее руку и направил ее себе между ног.
— Потому что ты меня хочешь, — ответила рабыня. — Потому что ты ходил далеко, потому что у тебя нет жены, и тебе нужна женщина.
Он покачал головой, хотя она не могла видеть его движения.
— Ты же знаешь, я вернулся домой без всякой выгоды, — сказал он и почувствовал ее кивок. — Далеко в горах нам встретился караван из Имхурсага. Они издевались надо мной. Они сказали, что я иду домой с поджатым хвостом между ног. Я сказал им, что когда вернусь, первым делом засуну свой хвост между ног моей рабыни из Имхурсага. Вот так, — он вошел в нее, — теперь ты знаешь.
— О, — сказала она и снова кивнула в темноте. — Значит, ты делаешь это по обету?
— Да, — ответил он, подаваясь назад, а потом вперед. С каждым разом он входил в нее все глубже, хотя там пока было сухо.
— Обет следует исполнять, — серьезно сказала она. — Это долг перед вашим богом. — Она по-прежнему думала, как имхурсаги.
И тут произошло нечто странное. В те несколько раз, когда он брал ее, она просто лежала пластом, позволяя ему делать все, что заблагорассудится, пока он не кончит и не уйдет. Но теперь неожиданно она подняла ноги и обхватила его бока. Руками она стиснула спину Шарура, и он ощутил, что ее губы ищут его. Если до этого он входил в нее с трудом, то теперь этот путь стал восхитительно гладким, восхитительно влажным.
Рабыня издала нескольких тихих стонов, рождавшихся где-то глубоко у нее в горле, а затем, в тот момент, когда наслаждение почти ослепило его, вскрикнула, как дикая кошка. Шарур полежал немного неподвижно, а потом отодвинулся и сел на колени.
— Ты никогда раньше так не делала, — сказал он ревнивым тоном.
— Раньше ты имел меня для своего собственного удовольствия, — ответила рабыня. — А сейчас ты сдержал свое слово перед своим богом — и перед моим. — И она едва слышно пробормотала: — О, Энимхурсаг, как я тоскую по тебе!
Шарур был молод. Первый подход слегка уменьшил его похоть, но полностью не удовлетворил. Рабыня пошевелилась и начала подниматься, но он положил руку ей на грудь.
— Подожди. Еще раз.
