— Когда умирает человек в годах, он становится призраком в годах, — вздохнул Эрешгун, — ибо его внуки будут хорошо помнить его, и он сможет говорить с ними, даже когда они сами состарятся, и он не уйдет в подземный мир до тех пор, пока смертные помнят его. Но когда умирает юноша, ему недолго жить призраком, ведь помнить о нем будут лишь его ровесники или люди постарше, те, кто знал его, пока он жил на земле.
Призрак деда Шарура фыркнул.
— Не о том говоришь. Настоящая проблема в том, что некоторые люди не умеют слушать.
Шарур не видел призрака, но ему показалось, что тот с негодованием плюнул в пыль и быстро пошел прочь.
— Я сказал то, что сказал, — проговорил отец. — Это не игра. Если ты намерен искать путь там, где бог говорит, что пути нет, если ты идешь туда, куда бог ходить не советует, ты подвергаешь себя опасности. И немалой. Тут призрак прав. Никто из смертных не может избежать конца, все дело в том, когда он наступает.
— Я не отступлюсь, — упрямо сказал Шарур. Может быть, тени от яркого солнца слишком четко вырезали морщины на лице Эрешгуна, а может Шарур просто впервые заметил, что отец уже стар.
Инадапа, управляющий Кимаша-лугала, вежливо выпил кружку пива, прежде чем перейти к делу, которое привело его на Улицу Кузнецов:
— Могучий лугал хотел бы поговорить с сыном Эрешгуна о том, что произошло вчера в храме Энгибила...
Шарур допил свое пиво и встал с табурета.
— Я с удовольствием поговорю с могучим Кимашем и с радостью расскажу ему о том, что было вчера в храме Энгибила.
— Могущественный лугал будет рад узнать, с какой готовностью ты ему подчиняешься, — сказал Инадапа. — Идем.
— Я подчиняюсь велению лугала так же, как велению бога, — сказал Шарур. Он поклонился Эрешгуну. — Отец, мы скоро увидимся снова.
— Увидимся, сын, — ответил Эрешгун, возвращая поклон. Лицо у него было спокойным, но Шарур расслышал в его голосе тревогу, хотя Инадапа вряд ли смог бы ее уловить. Шарур понял, почему голос отца звучал взволнованно.
Да, он повиновался Энгибилу, но только признавая непререкаемую силу бога. Если бы он также повиновался Кимашу, лугалу это вряд ли понравилось бы.
— Пойдем, — поторопил Инадапа. Как всякий хороший слуга, он с нетерпением исполнял приказы хозяина.
Шарур задержался только затем, чтобы надеть шапку, а затем они отправились по Кузнечной улице во дворец. Как и в прошлый раз, им пришлось переждать поток ослов и рабов, тащивших кирпичи и раствор.
— Слава могучего лугала возрастает с каждой новой постройкой, — заметил он, чтобы посмотреть на реакцию Инадапы.
Однако лицо слуги оставалось невозмутимым.
— Слава лугала — это слава Гибила, — ответил он и теперь, казалось, ждал, как отреагирует Шарур.
В большинстве городов Кудурру человек сказал бы: «Слава бога — это слава моего города». Так говорили и в Гибиле, но сколько из говоривших имели в виду именно это? Если Кимаш мог продолжал строить что-то для себя даже тогда, когда Энгибил хотел бы упрочить свою власть, то лугал об этом не очень-то заботился, видимо считая свою власть достаточно надежной.
Поэтому Шарур произнес только ритуальное: «Да восторжествует слава лугала». Инадапа задумался, взвешивал слова так же, как Шарур взвешивал золото, принесенное должником. Должно быть, сказанное Шаруром не очень ему понравилось, потому что он кивнул только один раз и больше не стал испытывать сына главного торговца.
Пропустив ослов и рабов, Инадапа повел Шарура через лабиринт коридоров, мимо бесконечных кладовых и мастерских дворца, в зал для аудиенций Кимаша-лугала. Как и прежде, Кимаш восседал на своем высоком подобии трона. Как и прежде, Шарур распростерся перед начальством, уткнувшись лицом в пыль, пока лугал не приказал ему встать.
— Я явился по твоему призыву, могучий лугал, — сказал молодой человек, отряхивая пыль.
— Вот и молодец, — благосклонно кивнул Кимаш. Лугал походил на бога, но сказывалось отсутствие божественной силы. — А теперь расскажи о своем путешествии в Имхурсаг, к нашим врагам.
Шарур рассказал, а потом рассказал о посещении храма Энгибила. Наклонившись со своего высокого сидения, Кимаш заинтересованно спросил:
— Ну так что, нашел Энгибил ту секретную вещь, о которой ты говорил, ну, ту, в которую влили свою силу великие боги Алашкуррута?
— Увы, могучий лугал, этого не случилось, — с сожалением ответил Шарур. — Он не отыскал эту вещь среди других подношений. Великий Энгибил решил, что такой вещи вообще не существует на свете.
Возможно, Кимаш и не обладал силой бога, но острым умом и хорошим слухом его природа не обделила.
— Значит, великий Энгибил думает так. А как думаешь ты, сын Эрешгуна? Ведь у тебя другое мнение?
— Да, могучий лугал, — ответил Шарур. — Я верил тогда, верю и сейчас, что боги Алашкурри просто не хотели, чтобы кто-то мог догадаться, что это за вещь. Ванак или торговец, который продал его нам, понятия не имел, что он продает, и вот теперь наш бог города тоже не знает, что это за вещь. Но он же не признается в неведении, верно? Когда это бог говорил, что чего-то не знает?
В зале резко прозвучал смех Кимаша, словно ветер принес из пустыни песок.
