Потом он увидел на тумбочке записку. Опять Дейдре? Он не собирался ее читать, но листок неизменно притягивал взгляд. Не дай Богиня, дочь Келлера решила покорить его стихами собственного сочинения или еще чем-нибудь подобным. При мысли об этом Ланн содрогнулся. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Поворочавшись минут десять, ульцескор потянулся за запиской.
Сначала ему чудилось, что он бредит; буквы плыли. Ланн перечитал еще раз.
Мы нашли ее. Жди.
Он мысленно повторил это про себя. Сердце замедлило бег, а потом забилось так часто, что он приподнялся на кровати, не в силах сдержать волнение. Они нашли ее: Летицию ди Рейз. Когда она приедет? Сегодня? Завтра? Теперь уже не отличишь ночь ото дня. Он должен сердиться на нее, он знал это; но не мог. Ланн развел в камине огонь и бросил туда записку, чтобы больше никто ее не прочел. Эти слова предназначались ему одному, они были его тайной.
Он снова лег в постель. Его разбудят, когда придет время? Ланн полагал, что да. У Черной Вдовы был шпион в этих стенах, или, скорее, шпионка, а посланиями они обменивались путем каких-то колдовских штучек. У Лайи-Элейны имелись планы касательно ульцескора, она бы не оставила его без наблюдения.
Наконец усталость сделала свое дело, и Ланн уснул. Его сон был беспокойным. Ему мерещилось, что кто-то разбудил его, взял за руку и отвел в зал с двумя рядами триофеновых ламп, мерцавших зловещим ржавым светом, и каменным креслом, сокрытым во мраке. Он провел рукой по спинке кресла, нащупал выгравированную на нем лилию и рухнул на колени, уткнувшись лбом в герб своего дома. Он забормотал, как в бреду, не слыша своего голоса:
— Прости меня, отец. Я никогда не знал тебя. Я не могу быть тобой, не могу вести твою войну. Я был вором, был охотником, и может, мне суждено стать королем, но я не хочу этого. Мне жаль. Я…
Он проснулся в своей постели, и кто-то гладил его по голове и шептал утешающие слова. Ланн схватил ее за руку, привлек к себе, их губы сомкнулись в поцелуе. Он открыл глаза, хватая пустоту ртом и руками, сел на кровати и сжался от мучительной боли, иглой пронзившей грудь. Записка? Где она? Он сжег ее; сжег единственное, что соединяло его с надеждой.
Он истекал кровью, а за ним гнался волк с шерстью, сотканной из лунного света. У волка были голубые глаза, огромные как тарелки и горевшие бешенством. Волк догнал его в два счета, сбил и повалил на землю. Ланн задыхался и выл, как раненый зверь, а волк слизывал с груди его кровь и низко рычал от удовольствия.
Ланн сидел в кресле, которое предназначалось для его отца. На другом конце зала кто-то стоял, нерешительно переминаясь с ноги с ногу. Нет, он точно знал, кто именно там стоит, но не мог признаться самому себе. Ошибись он сейчас, это бы его убило. Ульцескору казалось, что у него начинается жар: лоб пылал, в горле саднило. Он откинулся на спинку кресла, прислушиваясь к своим ощущениям, и несколько секунд силился понять, спит он или бодрствует, грезит или видит ее наяву. В конце концов Ланн принял то единственное решение, которое кажется уместным в подобной ситуации: пойти и проверить самому.
Он рывком поднялся с кресла, сошел с возвышения, шагнул по направлению к девушке. Из тьмы вынырнули носки его сапог, ноги до бедер, грудь и лицо. Летиция отшатнулась. К ней вмиг вернулась память, и воспоминания ударили ее, как пощечина. Она предала Ланна, втоптала в пыль то, что было между ними, бросила их чувства на алтарь своей гордыни, как жертвенного агнца, и в глубине души надеялась, что боль и вина, терзавшие ее днем и ночью, в один день уйдут навсегда. Можно убежать от волка, от своей судьбы, но от того, что у тебя внутри, не убежишь. Ланн сковал ее по рукам и ногам; он поработил ее и забрал у нее волю. Эта любовь была болезнью, от которой не ищут лекарств.
Она заплакала, бессильно свесив голову. Тяжелый фолиант выскользнул из ее пальцев и раскрылся на полу, подняв облачко пыли. Ее голос, перемежаясь со всхлипами, отдавался эхом под сводами зала. Ланн потрясенно застыл.
— Я ненавижу тебя, — сказала Летиция.
— Почему? — выдохнул он.
— Ты зверь, которому я была обещана, и ты не отпускаешь меня. Я волчья невеста, — она обратила к нему заплаканное лицо, — твоя.
В несколько шагов Ланн преодолел разделяющее их расстояние. Раскинул руки и обнял ее, крепко прижав к себе. Летиция уткнулась ему в плечо, а он вдыхал аромат ее волос, не помня себя от счастья. Она была реальной — не фантазией и не сном. Его сердце как будто раздулось и рисковало лопнуть от нахлынувших чувств. Затем явилась другая мысль, делового характера: кто-то мог их потревожить.
