— Ничего, доберетесь. Там теперь командует Тоня Ильинова, Антонина Афанасьевна, — поправилась она, — плюс трое геологов: наш старый. кадр и двое ваших однокашников, а коллекторами — ваши сверстники, парень и девушка, так что не соскучитесь. Ну, по-моему, я вам все изложила. Счастливого пути, привет Бактору! А я вот... — и вздохнула.
Я вышел из экспедиционного подвала, удрученный предстоящим путем, не столько длинным, сколько многоступенчатым и сложным. Впрочем, это было еще впереди: я дал себе три дня на сборы и всевозможные прощания.
Назавтра наш курс уезжал в плановые военные лагеря под Выборг. На вокзале я распростился с одногруппниками (некоторых с тех пор так и не видел), а главное — с Ленькой Агеевым. Леха по собственному желанию распределился в Североуральск на бокситовое месторождение и уезжал туда (после лагерей и двухмесячного отпуска) с женой и двухлетней дочкой. Уже как периферийный поэт он был заявлен на Всесоюзную конференцию (в Москве) молодых авторов.
— Отбухаю три года, заработаю и вернусь, — сказал он мне, — а там буду собирать книгу. Все отпуска, конечно же, в Питере. И ты тут ушами не хлопай, пиши больше и тоже о книге подумывай.
В эти последние дни я постоянно вызванивал Таню из дому и умучивал ее бесконечными пешими прогулками. Вопроса о том, что любит ли она меня, я не задавал, поскольку вопрос этот был уже задан мной в одной из павловских самоволок. Тогда Татьяна со слезами, навернувшимися на глаза, ответила, что относится ко мне "исключительно хорошо", но должна разобраться в своих чувствах. "Разбирайся, разбирайся, — думал я самоуверенно, — дело решенное, куда ты денешься".
В день отъезда, после такой же прогулки, я распрощался с Таней в своей подворотне, а когда она ушла, поехал на вокзал, провожаемый родителями. Впервые я уезжал в экспедицию без спутников.
Аванс в экспедиционной бухгалтерии мне выдали под обрез ("Целее деньги будут!" — сказала кассирша), и, если бы не сумма, сунутая мне матерью, денег на это "хождение за три моря" мне бы точно не хватило.
В Москве, используя время до посадки на поезд Москва — Хабаровск, я смотался домой к Слуцкому, дома его не застал, но передал его жене папку со своими стихами: в один из последних приездов в Ленинград он предложил это сделать нескольким нашим кружковцам — чем черт не шутит, авось удастся куда-нибудь пристроить. Глеб Сергеевич, правда, очень не советовал мне торопиться. "Во всяком случае, предупреди в Москве, что эта рукопись — отнюдь не книга, просто пачка стихов", — сказал он.
В хабаровском поезде я познакомился и сдружился, покровительственно и нежно, с бледнолицей невзрачной девушкой, в одиночку едущей до Иркутска. Я читал ей стихи, посвященные Тане, отрывки из стихотворного письма к ней: "Вот уже четыре дня Путь бежит великий. "Та-ня, Та-ня", — бьют колеса в стыки..." И растроганная слушательница сулила мне непременный счастливый финал наших с Татьяной отношений.
В Хабаровске, следуя выдолбленной наизусть инструкции, я без приключений пересел на комсомольский поезд, а в Комсомольске, показавшемся мне очень чистым и уютным, сразу же двинулся на речной вокзал.
Нижние Халбы, все еще воспринимаемые мной как часть абстрактного заклинания, и в самом деле значились в вокзальном расписании. И не виданный мной колесный пароход, пришвартовывающийся к деревянному пирсу, — вот и он имеется в наличии.
По трапу, опередив толпу пассажиров, сошел, громко стуча сапогами, мужчина в штормовке и свитере. Был он огненно-рыж - буйной шевелюрой и бородой, а свободные от растительности части его лица тоже имели медно-красный цвет. Голенища его сапог у щиколоток и наверху были перехвачены ремнями с пряжками, рюкзак небрежно висел на одном плече, у пояса болтался нож в деревянных ножнах. Залюбуешься. Увидев меня, стоящего на пирсе, с набитым рюкзаком у ног и зачехленным ружьем на плече, он направился в мою сторону, заранее протягивая руку.
— Из Ленинграда? Из Дальневосточной? — спросил он, издав сильный запах перегара. — Значит, свой. Хлопушин Юрий, — представился он. — Будем знакомы. Куда добираетесь?
— Сначала в Нижние Халбы, потом в Бактор, в партию Ильиновой, — сказал я, оглядывая этого человека с восхищением.
— Доберешься, — пообещал Хлопушин, перейдя на "ты" — Слушай, а пожевать у тебя найдется? — и хлопнул себя по булькнувшему карману. — Примем по граммульке!
— А как же... — начал я, имея в виду пароход.
— Уложимся до отхода этой лайбы, гарантирую, — прервал меня лихой Хлопушин, — пошли вон туда, в тенек.
Мы сели на берегу Амура, у самой воды. У меня были тушенка и полбуханки хлеба, купленного на хабаровском вокзале.
— И кружку доставай, — сказал рыжебородый, лихо вонзая нож в днище консервной банки, — у меня только одна.
То, что булькало в его кармане, оказалось бутылкой питьевого спирта, опорожненной наполовину и заткнутой какой-то подозрительной тряпицей, уж не сморканным ли носовым платком? Спирта я доселе не пробовал. Хлопушин плеснул в свою кружку, но разбавлять спирта не стал, а поставил кружку с водой рядом.
