— Сейчас я выпью, а ты потом разбавляй, как тебе нравится.
Хлопушин, ловко вбросивший в красную белозубую пасть свою порцию неразбавленного спирта, шумно выдохнувший и лишь после этого запивший и заевший, снисходительно созерцал мои конвульсивные усилия, с которыми я пропихивал в горло смесь теплого спирта с теплой амурской водой.
— Научишься, — говорил мне рыжий, поедая с ладони тушенку, — тут, брат, ничего другого не пьют. Давай повторим, — говорил он немного погодя, — и брось ты думать об этом энцефалите (я расспрашивал его об этом страшном клеще), ну, знаю я пару укушенных, ничего особенного. У одного руку скрючило, у другого морду перекосило — ну и что? А смертельный случай вообще только один знаю. Ну, будь здоров! — и вновь забросил спирт в свою пасть.
На пароход я вошел последним, под яростные вопли швартового матроса, волоча по трапу ружье в чехле и рюкзак, мотаемый из стороны в сторону, ужасно вдруг потяжелевший.
Весь путь до Нижних Халб я просидел на палубе, у поручней, обдуваемый ветром на неоглядной речной шири, таращась в амурские волны, вначале тупо и бездумно, а потом уже вполне осознанно.
К Нижним Халбам пароход подошел ночью и встал метрах в ста от берега, как можно было судить по редким поселковым огням. В числе еще трех пассажиров я был погружен в пароходный вельбот и высажен на берег. В отличие от моих совельботников, тут же куда-то исчезнувших в ночи, идти мне было некуда. Я сел на берегу, прислонившись спиной к полуразвалившейся, ушедшей в песок лодке, и наблюдал, как удаляется мой пароход, расцвеченный всеми огнями, подобный плывущей люстре на фоне речной и небесной тьмы, и люстра это все уменьшалась, уменьшалась, пока не исчезла. Потом я достал из рюкзака одеяло, завернулся в него и уснул.
Утром я отыскал медпункт и Надежду Мейхайдарову, при этом медпункте живущую. Она нисколько не удивилась моему приходу: экспедиционники останавливались у нее не впервые. Без лишних разговоров она застелила мне раскладушку у свободной стены комнаты, а на мое робкое предложение ночевать на кухне только усмехнулась:
— Не бойся, парень, я тебя не трону!
Почтового глиссера пришлось ждать всего два дня, но и этот срок был для меня существенным в плане затрат на пропитание. Денег было в обрез, слишком уж я шиковал в вагоне-ресторане поезда Москва — Хабаровск. Сколько надо будет платить за глиссер? Сколько проторчу я в поселке Бичи, попав наконец в них? И когда наконец достигну я Бактора, доберусь до вожделенного котлового питания? Питался я фактически за счет медсестры, изредка принося к столу то консервный "рыбный частик", то кулек макарон. "Частик" не ела даже хозяйская кошка.
Медсестра Надежда, могучая женщина, посмеиваясь над моими потугами, ставила на стол чугун вареной картошки и очередную соленую кетину, нарезанную крупными ломтями: не кочевряжься, мол, парень, ешь, пока дают, пока я добрая!
Пришел почтовый глиссер — впервые мною виденное стремительное плавсредство, и цена проезда оказалась приемлемой даже для меня. Моторист врубил двигатель, над головой со свистом завертелись лопасти, слились в один неразличимый круг, глиссер птицей понесся вниз по Амуру возле правого берега.
Несколько раз мы останавливались у неизвестных мне поселков, моторист передавал почту, и мы мчались дальше. Свистело в ушах, трепетала на ветру oдежда, веселый моторист кричал мне что-то нерасслышанное, и я кричал ему в ответ то, что не слышал он, брызги летели в лицо, хотелось петь от восторга.
Потом, лихо развернувшись, глиссер пересек амурскую ширь и влетел в устье Горюна, левого притока могучей реки. Вот и те самые Бичи, предпоследняя моя остановка на пути в геологическую партию. Я вышел на берег с пакетом, который мне нужно было отнести на почту, командир глиссера показал мне дом Василия Ивановича, посулил дня через три-четыре прибыть с почтой для Бактора (а вообще хрен его знает, как получится), описал широкую дугу по Горюну и застрекотал винтами в обратном направлении.
Дом Василия Ивановича стоял на высокой речной террасе в окружении многихихозяйственных построек. Василий Иванович был потомком столыпинских переселенцев, таких по Амуру и его притокам прижилось множество, судя по завезенным сюда русским названиям: Средняя Тамбовка, Нижняя Тамбовка, Орловка... Меня хозяин встретил гостеприимно, а я после гостевания в Нижних Халбах уже не манерничал, а с благодарностью пользовался его радушием, стараясь лишь хоть как-то отработать постой — то ли колкой дров, то ли тасканием воды.
Кроме двух сыновей, рабочих нашей партии, у Василия Ивановича была еще дочь Лариса — высокая, статная, симпатичная девушка лет семнадцати, кончившая местную семилетку.
— Слышь, геолог, — говорил мне чапаевский тезка, — брось ты топором махать, своди лучше Лариску в кино, чтоб местные кобели к ней не липли.
Я бы и сам к ней липнул, кабы не Танечка, ждущая меня в далеком Ленинграде. Дело ограничивалось нашим с Ларисой сидением на бревнах, прижавшись плечами под моей курткой.
