Ожидая глиссера, прожил я в Бичах неделю и даже присутствовал на именинах хозяйки, на которых закусывал спирт "талой" — сырой — осетриной, только что выловленной из Амура, нарезанной мелкими кусочками, с уксусом, перцем и укропом.
Ко времени прихода глиссера я уже обжился в хозяйском доме. Прощание наше было сердечным.
— Слышь, Семеныч, — сказал мотористу Василий Иванoвич, — ты денег с Олега не бери, понял? Потом с тобой разберемся.
— А чего разбираться, — отвечал тот, — один черт мне туда почту везти.
Под знакомый уже стрекот лопастей мы двинулись в путь и я все оглядывался на Ларису, машущую рукой со штабеля бревен.
Поселок Бактор встретил нас негустой толпой местного населения, сошедшего к реке на звук глиссера. Толпа состояла из невысокого, коренастого русского мужчины с красным, как у Хлопушина, лицом, двух русских женщин и двух нанаек: молодухи в белом платочке и обычном платье, а также беременной мамаши в национальнлй одежде и с младенцем на руках. Несколько нанайчат, бойко переговариваясь, глазели на прибывших. Мы с глиссеристом вышли на берег, здороваясь.
— Так вы и есть тот геолог, которого ждали? — спросила одна из русских женщин в полевой одежде: брюках, куртке, сапогах, подозрительно краснолицая. — А тут на базе никого из экспедиции, кроме меня, и нету, все в тайге, а Антонина Афанасьевна в больнице в Комсомольске.
Вот тебе и на! Хоть в Ленинграде я и был предупрежден о возможности такого варианта, но физиономия моя, видимо, вытянулась.
— Да не расстраивайтесь вы! — сказала вторая русская, дородная и благообразная женщина. — Завтра Фомич, — она кивнула в сторону мужчины, — пойдет вверх на моторке, у него договорено с Гришечкиным. Вас отвезет, его заберет. Тот в Комсомольск едет насчет Антонины справляться. Мой Фомич мотористом в вашу партию нанят, — пояснила она мне, — а я тут магазином заведую, Марья Сергеевна меня звать. А вы, значит, Олег? Пошли, Олег, за стол. Мы там сидим на вольном воздухе, сегодня вечер, комара считай что нет. Мы там сидим, из-за вас только и прервались.
Всей толпой, и глиссерист с нами, пошли от берега, сопровождаемые галдящими нанайчатами. Тут только я заметил, что у них, почти у всех, темные стриженые головы белеют проплешинами стригущего лишая. Ни хрена себе! Не хватало еще подцепить! Возле магазина — безо всякой вывески бревенчатого дома — стоял струганый стол на врытых в землю ногах, две скамейки по сторонам. Стол был заставлен посудой с недоеденной снедью, стояли кружки, стояли две порожние бутылки из-под спирта.
— Шурка, твоя очередь выставляться, — сказала завмагша краснолицей женщине в полевой одежде.
— Я только под запись, ты ж знаешь, — искательно ответила та, и я увидел, что лицо ее в самом деле испитое.
— По записи, у тебя перебор, — усмехнулась завмагша, — давай живые деньги, нечего тут!
— У меня только на полбутылки, — вздохнула Шура.
— Вот возьмите, — я вынул свои последние восемьдесят пять рублей, сэкономленные на бесплатном переезде, — вот, в общий котел, для знакомства...
Завмагша передала деньги Фомичу, тот ушел и вернулся с двумя бутылками спирта. И началось бакторское застолье на вольном воздухе. Шура, наша повариха, оказалась разнорабочей местного найма. Биография у нее была пестрая и, судя по всему (наколки, например), не без отсидки. Почему-то она сразу же начала меня прельщать ленинградками, находящимися теперь в тайге, в верховьях Горюна. Зоечка — такая девочка: ножки, бедрышки, буферочки!... А Наденька — студентка — та вообще конфетка!
В какой-то момент застолья, попрощавшись, пустился в обратный путь водитель глиссера. В какой-то момент подсела к столу беременная нанайка со своим младенцем на руках, и тоже пила, и даже вливала с ложки разбавленный спирт в рот расхныкавшемуся младенцу, а завмагша гнала эту нанайку из-за стола, суку пьяную! В какой-то момент Фомич грохал кулаком по столу, грозя запалить и магазин со складом, и весь этот сраный поселок, — видимо, жена протестовала против очередной бутылки. В какой-то момент опять появилась беременная, уже без младенца, но со шкурой выдры, на которую хотела выменять у меня часы плюс — на бутылку спирта. В какой-то момент я, не желающий и не могущий больше пить огненную воду, заеденный комарами, которых якобы "сегодня нет", потребовал у Шуры как представительницы нашей партии хоть какого-нибудь пристанища. Я был отведен Шурой на базу партии, в помещение бакторской школы, состоящей из одной большой вытянутой комнаты, совершенно пустой, если не считать стола с двумя чурбаками-сиденьями и высокой лежанки под марлевым пологом. И тут было полно комаров, и хотелось одного: скорее забраться под полог и уснуть. Но повариха, с теми же подмигиваниями и ужимками, с которыми соблазняла меня Зоенькой и Наденькой, далекими таежницами, сказала, чтоб под полог я пока что не лез, что она приготовила мне сюрприз.
Повариха удалилась, а вернувшись вскоре, в дверь не вошла, а впихнула в комнату ту самую молоденькую нанайку в белом платочке, что была среди встречающих на берегу.
