Все подходы к лабазу были истоптаны старыми медвежьими следами. Кучи медвежьего дерьма (от каких щедрот можно наворотить столько?) тоже были старыми. Когда мы подошли к лабазу, стал ясен источник медвежьей продуктивности. Лабаза больше не было. Стволы, прижимавшие когда-то брезентовую горбину лабаза, были откинуты в стороны, настил раскидан по бревнышку. Сам брезент был располосован на ленточки. Мука и крупа пожиралась прямо через мешки, втоптанные теперь в землю, изгрызенные и изжеванные. Все банки сгущенки и тушенки валялись пустыми, вскрытыми и искореженными. Их, зажав в лапе, медведь (или медведи) шмякал о дерево с такой силой, что отскакивало днище. Килограммовые металлические банки с вожделенным персиковым компотом были пробиты когтями, точно шрапнелью. Я поддал ногой одну банку (Юркина премия), и она отлетела, тарахтя персиковыми косточками, как детская погремушка. Сожран был весь сахар, весь чай, изжеван был мешок с пачками махорки, даже на куске мыла остались следы зубов. Словом, наш самый жирный лабаз был разграблен, уничтожен и обосран.
Ленька кинулся подбирать разбросанные, втоптанные в землю патроны с позеленевшей латунью, загнал жакан в патронник. Порыв был понятен: грабиловку медведь мог компенсировать лишь собственной тушей. Вот только где его искать? Может, он сейчас в десяти верстах отсюда жрет ягоды или орехи стланникового кедрача, жмуря свои мародерские глазки, вспоминая нашу сгущенку.
До самой темноты мы по крохам собирали оставшееся: вытряхивали в общую кучу из изжеванных мешков, соскребали остатки муки, сахара, махорки, чая… Медвежьих объедков, считая расколотые Рюмзаком персиковые косточки, могло хватить на четыре, максимум на пять маршрутных дней. На подножный корм надеяться было нечего. Вечером у костра решили так: Рюмзака, предварительно накормив и вручив ему ружье, отправить по знакомой тропе в Березитов (километров тридцать). Самим завтра уходить в маршрут и работать до последней щепотки продуктов, затем выходить на Дес и, если к тому времени уведомленные Рюмзаком каюры не подбросят продуктов, тоже выходить на Березитов.
Мне вспомнилось из сочиненного днем стихотворения о героях Джека Лондона: «На пути их в стужи лютые Не встречалось древесины. У костров они, разутые, Поедали мокасины…» Я покосился на свои башмаки с обмотками, и меня передернуло. Лучше уж древесину глодать…
На наше счастье, утром, когда мы сворачивали лагерь, загремели оленьи ботала и появился каюр Семен с пятью оленями. Он шел забирать пробы, вынесенные отрядами на опустевшие лабазы. Семен мигом оценил произошедшее:
— Однако миска тут побывал? Весь лабаз скусал? — заулыбался он, с интересом разглядывая продырявленную когтями компотную банку.
— Миска, миска и два тазика, — отвечали мы ему. — Скусал, скусал, не сомневайся. Интересно, какая это падла говорила, что медведей тут, однако, нет? Кто присоветовал лабаз на земле ставить?
— Однако осипся, есть тут миски, — улыбаясь, признал свою вину Семен.
Забрав у каюра почти все его продукты, мы отправили караван обратно с запиской хозяйственнику Паше: случилось то-то, пришли продуктов. И ушли в маршрут.
Самой поганой местной десовской особенностью были обширные заросли кедрового стланника. По проходимости такие заросли были сравнимы только с прошлогодней марью на Горюне, на которой мы корячились с рабочим Федей, выворачивая ноги, непрерывно падая. Стланники — это фантастическое переплетение упругих ветвей, словно одушевленных и враждебных человеку, капканом защемляющих ноги, нахлестывающихся на шею, с оттяжкой толкающих в грудь, прицельно бьющих в лицо… Проще было сделать пятикилометровый крюк, чем пересечь полкилометра таких зарослей. Стланникам мы даже посвятили песню и орали ее временами на мотив популярных «Ландышей». Особенно ходовым был куплет: «Если бы в эти стланники-то Угодил Хрущев Никита Хоть в маршруте укороченном, Доставали б мудака Представители ЦК Кириенко и Коротченко!.. Стланники, стланники, вылезу я или нет? Стланники, стланники, рваный штиблет…»
Зато с комарами на Десе было полегче.
Когда после четырехдневного отсутствия мы снова вышли на несчастный лабаз, навстречу нам белели стволами ошкуренные деревья со срубленными вершинами, держащими аккуратный настил с новым запасом продуктов.
Отработав десовский массив, мы двинулись на Березитов с сознанием выполненного долга. Половина сезонной работы — весь север территории — была сделана.
На базу уже вернулся отряд Володи Левитана, вернулись Герман с Витей Ильченко — их отряд делал самые дальнобойные и ответственные маршруты по границам нашей территории с соседними. С опозданием, как и я в прошлом году, появились двое свежеиспеченных геологов: из Львовского университета и из нашего Горного. Вскоре должен был появиться Григорий Глозман вместе с завербованным Германом на станции Уруша рабочим.
— Неделю отдыхаем, а потом делаем южные маршруты, — сказал Герман.
