За пару дней до конца березитовского отдыха всей компанией мы стреляли из этого пистолета. Сначала на улице по банке: за двадцать шагов, за пятнадцать, за десять… Попасть не мог никто. Исследовав засевшую в пне пулю, Юрка Шишлов сказал, что ствол калибру не соответствует и пуля летит почти плашмя. Стрельбу продолжали уже в комнате — из одного конца в другой все в ту же банку, подвешенную на гвозде.
За толстыми бревнами стены была, как сказано, столовая, она же — минералогическая лаборатория. Попасть в банку, хотя бы и плашмя, жаждал каждый из нас. Промазал Ленька, промазал Григорий, промазал Володя Левитан, пришла моя очередь. Тщательно прицелившись, я нажал курок. И тут же всех нас потряс вопль, раздавшийся за стеной, за толстенными ее бревнами. Что такое?
— Человека убили! — сообщил Рюмзак, заскочив в комнату и снова исчезнув.
Мы выскочили из дверей. Мимо нас, пригнувшись и подвывая, пробежала Тамара Ильинична, взмахивая одной рукой, точно крылом птичий подранок. Вторая ее рука, обнаженная и окровавленная, висела плетью.
— Дурак! — крикнула она мне на бегу, безошибочно определив лиходея. Убежала она к себе в комнату, и уже оттуда доносились ее рыдания и крики Нели:
— Главное, кровь остановить! Сейчас, Тамара Ильинична, миленькая, сейчас! Вот она, пуля, вот она!..
Ну все, Тарутин, доигрался…
Не заходя даже к женщинам выяснить, куда ранена Тамара, выживет ли или истечет кровью, я поплелся в домик Германа: пусть вызывает вертолет.
— Мы там стреляли… по банке, — замямлил я Герману. — Тамара ранена…
— Кто стрелял конкретно, чей выстрел? — спросил Герман, сбрасывая ноги с топчана.
— Я стрелял, — выдавил я.
— Мудак, — сказал Герман, усилив Тамарино определение, — где я тебе сейчас вертолет возьму? — и побежал к Тамаре.
Я поплелся следом. Навстречу мне спешно шел Григорий.
— Пулю вынули, руку перевязали, неглубоко пуля была, кровь уже остановили! — крикнул он мне еще издали. И не передать словами того облегчения, которое я почувствовал после этих его слов.
Пуля плашмя влетела в паз между бревнами и ударила в руку подвернувшуюся Тамару, пробила кожу, неглубоко засела в предплечье. Счастье, что плашмя, счастье, что в руку.
Герман, убедившись, что ничего страшного не произошло, вразвалку пошел к себе.
— Иди извинись перед Тамарой, — сказал он мне, — а хреновину эту сегодня же выброси, понял?
Тамара Ильинична, уже перебинтованная и успокоившаяся, сидела за столом в обществе Нели и неизменного подселенца Леньки.
— Что, Олег, небось матка с перепугу опустилась? — зубоскалил Ленька. — Главное, в Нельку не стреляет, бережет, в мою целит!
— Да какая я «твоя»? — откликалась раненая Тамара, блюдя конспирацию.
— Простите, Тамара Ильинична, — покаянно попросил я.
— Дурак ты, дурак! — беззлобно обругала меня минералог. — Это ж удумать надо: в комнате стрелять! А если б ты глаз мне выбил? Ладно, что с тебя взять, прощаю!
— Пусть с него Нелечка возьмет, она знает что! — развлекался Ленька, прикрываясь от шутливых шлепков смеющихся женщин.
Испросив прощения, я тут же сходил за паскудным пистолетом, спустился к берегу Хайкты и, размахнувшись, зашвырнул его в воду.
На другой день уходили в южные маршруты. Их было не меньше, чем северных, и главной задачей было сделать как можно больше работы до дождей, которых не миновать.
Наш Рюмзак был передан промывальщиком в отряд нового геолога, горняка Наторхина, сюда же попал и Григорий, взять его в свой отряд я никак не мог.
Дожди пошли во второй половине августа. Просидев пару дней в пологе под тентом, мы поняли, что этой пакости нам не переждать: продукты на лабазах на «пустые» дни не рассчитывались.
По утрам, высунувшись из-под полога, мы с надеждой смотрели на небо, и, как вчера, оно нависало над тайгой темно-сизой низкой крышей обложных туч. Под пологом мы ели, наливались «от пуза» кипятком, раскочегаривали напоследок костер, чтобы пропариться впрок, потом разбрасывали костер, и маршрут начинался.
Дождь лил с ничтожными перерывами. Вроде бы теплый дождь, но он постепенно высасывал тепло из тел, одежда липла, в хлюпающих башмаках деревянели ноги, пальцы рук корчило так, что с трудом можно было удержать карандаш или компас. Пока я записывал, Юрка прикрывал мою пикетажку лотком. Несколько раз в день мы разжигали костры не с тем, чтобы просохнуть, а с тем, чтобы пройти потом сколько-то времени в горячем пару мокрой одежды. «Небо — тряпка половая. Жмут ее четыре дня. Хоть бы молния какая Угораздила в меня! Хоть бы высушила сразу Желтой вольтовой дугой! Стать бы рыбой круглоглазой С красной жаброй за щекой…» — сочинял я потом в Березитове. А тогда в голове, казалось, не было ничего, кроме холодной воды, булькающей там на каждом шагу.
Главное было — не прозевать начала переохлаждения.
