Ах, Березитов, очаг цивилизации! Баня, хлеб, выпеченный Нелей, ее кормежка трижды в день из индивидуальных мисок за длинным выскобленным столом в просторной половине еще крепкого дома с непротекающей крышей. А сама Неля, так обрадовавшаяся нашему возвращению…
Вторая половина этого дома тоже была перегорожена пополам, но уже в длину. В одной половине жил наш отряд плюс Володя Левитан, кроме того, я зарезервировал место для Григория. За стеной обитали женщины. Впрочем, и Ленька Обрезкин, схлестнувшийся с Тамарой Ильиничной, практически тоже обитал там. Изредка он забегал к нам, принося то тарелку с румяными оладьями, то котелок с чифиром, а то и склянку со спиртом — по глотку на брата. За стеной играли в семью: Ленька — папа, Тамара — мама, Неля — дочка. Ленька усиленно сватал «дочку» за меня — с ней еще со времен Ольдоя была у нас обоюдная симпатия. Но я знал, что Нелька — девственница, а это, по моим тогдашним понятиям, было почти табу.
В один из дней нашего березитовского отдыха в поселке появился Григорий Глозман, поэтически возбужденный трехдневным переходом с оленьим караваном от станции Уруша и переправой на бревне через реку Хайкту, готовый к любым трудностям и опасностям. Гришка был душевно встречен уже наслышанным о нем коллективом и тут же в этот коллектив влился, заняв законное спальное место в нашей половине дома.
Напарником Григория по переходу был тот самый, нанятый Германом на Уруше рабочий с опасной для тайги фамилией — Плуталов. Этот молодой долговязый парень с интеллигентной внешностью был законченным бичом с немалым стажем. Уже пятый год он добирался с Сахалина в Ростов «к маме», и станция Уруша, где Герман спас его от милиции, была серединным этапом его пути. Плуталов употреблял слова «кушать», «благодарю», говорил: «Если это вас не затруднит» или «Позвольте с вами не согласиться» и другие культурные слова и фразы, но при этом сочетал их со словами иного сорта. В целом это выглядело так. Например, по поводу предложенной ему Нелей добавки каши: «Благодарю вас, но это говно я и так с трудом докушал». И пояснял ошарашенной и оскорбленной поварихе: «Я имею в виду эту пшенку, а не вашу готовку». По поводу будущих маршрутов он говорил: «Позвольте с вами не согласиться: восьмичасовой рабочий день — это законно, а все эти переработки я…» (Следовал известный глагол.) Он спрашивал у нас о женщинах: «Позвольте спросить, кто этих фемин…?» (Тот же глагол.) Он требовал компота на третье, красного уголка, шашек, шахмат. И это был тот самый бич, спихнутый, по рассказу Германа, проводницей с вагонных ступенек, бич с объеденной буханкой хлеба под грязной телогрейкой.
Плуталова нужно было приструнить, но без мордобоя. Договорились сделать так. Партия собирается в столовой наблюдать игру в преферанс. Играем четверо: Левитан, Паша, Ленька и я. На первом же мизере мы с Пашкой сцепляемся в договоренном споре со взаимными оскорблениями и угрозами. Пашка хватается за нож, я — за пистолет (тот самый, хлопушинский, заряжаемый одним патроном). На меня замахиваются ножом, а я над Пашкиной головой палю в потолок.
До сих пор я изумляюсь идиотизму задуманного: какой воспитательный урок мог быть преподан бичу этим мероприятием? Чего проще было внушить Плуталову правила поведения в геологической партии простым способом, на хрена была вся эта самодеятельность? Скорее всего, развлекали мы самих себя.
Народ, уведомленный о предстоящем спектакле, собрался в столовой, расселся по лавкам. Началась игра. Дождались мизера, объявленного Пашей. Мизер, конечно, был липовый.
— Ты чего в мой снос глядел! — заорал Пашка. — Глянул в снос — мизер сыгран!
— Не глянул, а случайно тронул.
— Сыгран мизер! — заводился Паша.
— Хрена!
Пашка выхватил нож, замахнулся на меня и всадил его в стол, посреди дефицитных карт.
— Ах ты, гнида! — как оно было договорено, ответно освирепел я, выхватил из-за пазухи пистолет и бухнул в потолок.
Это уговаривались — в потолок. Пуля прошла над самой Пашкиной головой. Мне даже показалось, что шевельнулись редкие волосы над его залысым лбом. Все ошарашенно замерли. Глянув в мое побелевшее лицо, побледнел и сам Паша. Я вскочил и тут же, не устояв на ватных ногах, плюхнулся на скамью. Двумя сантиметрами ниже, и что было бы?.
— Сейчас карабин принесу, разнесу тебе башку! — взревел Паша, то ли все еще продолжая спектакль, то ли уже всерьез. Он выскочил из комнаты, побежал к своему складу.
— Ну что за народ, — среди гробовой тишины помещения сказал Герман, — ни дня без стрельбы не могут! Кончайте игру, валите отсюда!
Все еще потрясенный, я поспешил на склад извиняться перед Пашей за свой рисковый выстрел (он хохотал, хлопая меня по плечу), а Плуталов в это время пошел к домику Германа и Вити просить расчета.
— Куда ж я теперь тебя дену? — удивился Герман. — Будешь вести себя как человек, никто тебя не тронет. А ходить будешь со мной.
Знать бы мне, какую пакость еще готовит мне этот несчастный хлопушинский пистолет, я бы, секунды не раздумывая, выкинул бы его тогда же, не пожалев ни трехсотрублевой игрушки, ни трех пачек патронов.
