Вечерами улицы преображались. В паркетных залах за большими окнами вспыхивали люстры, и в колеблющемся пламени сотен свечей скользили, подчиняясь прихотливым фигурам котильона, бальные пары. Густыми волнами наплывали с балкона медные голоса оркестра, пышные туалеты дам сливались с блестящими мундирами и фраками, вилась вокруг колонн прихотливая лента кадрили… Под утро смолкала музыка, гасли огни, и усталый покой нарушали только отрывистый лай собак да стук в доску ночных сторожей.
В этих исчезнувших уже теперь особняках ходили по рукам мадригалы и эпиграммы юного Лермонтова, адресованные всем его знакомым. Тут он впервые увидел Вареньку Лопухину и обрел веселый кружок сверстников, неразлучную пятерку друзей — Н. Поливанова, А. Лопухина, А. Закревского, Н. и В. Шеншиных. Вместе с ними он самозабвенно придумывал маскарадные костюмы и на святки и масленицу выбегал в сени встречать ряженых. А Мария Лопухина, старшая сестра Вареньки, с кем долго потом переписывался поэт, А. Верещагина, не раз помогавшая ему добрым советом и сумевшая сберечь на чужбине его рукописи и рисунки, Е. Сушкова… Они тоже жили здесь!
Вот почему создание Дома-музея Лермонтова на Малой Молчановке есть одновременно попытка воссоздать один из интереснейших уголков старой Москвы, прочно вошедший в историю отечественной культуры.
Легко сказать: восстановить особняк в первоначальном виде. А каким он был тогда? Полностью ли обшит доской? Выступали на торцах бревна? Как выглядели крыльцо и дворик?.. И бились над деталировкой проекта реставрации специалисты, зондировали фундамент и перекрытия, закладывали в стены шурфы на исследование древесины… Месяцы, годы кропотливого подготовительного труда, о котором знают только они — директор Государственного литературного музея Н. Шахалова со своими коллегами, архитекторы В. Егоров и А. Михайловский, мастера-реставраторы В. Весельков, А. Казаков, Н. Ан. Шаг за шагом возрождался первозданный облик особняка. Высокой, как встарь, стала крыша мезонина, упростился рисунок наличников. Правую, позднюю пристройку с подъездом разобрали, а левую «утопили» от плоскости фасада вглубь, и теперь она не нарушает общего контура здания. Красивая ажурная ограда опоясала двор, в котором весной зацвела зелень, распустились цветочные клумбы.
Не меньшие сложности были связаны с восстановлением интерьера и убранства комнат. О них, увы, дошли весьма скудные, отрывочные сведения. А уж личных вещей, как известно, почти совсем не осталось. И все же тщательная научная разработка типологии обстановки и сбор буквально по крупицам подлинных предметов эпохи принесли свои плоды. Свершилось обычное музейное чудо: дом ожил, наполнился отзвуками и тенями минувшего.
Атмосфера дома, атмосфера жизни. Ее в первую очередь определяли книги. Книги и распахнувшийся в Москве не по годам развитому подростку волшебный мир театра, живописи, музыки. Семья Мещериновых, у которых они с бабушкой прозимовали, была одной из наиболее культурных и относительно передовых дворянских семей того времени. В доме имелась прекрасная библиотека, висели картины первоклассных художников, исполнялись на фортепиано произведения крупнейших композиторов. За обеденным столом и в гостиной мальчик слышал жаркие споры о политике, искусстве, литературе. Одну за другой снимал он с полки трепетными руками поэмы Пушкина.
Пушкин уехал только в мае, прожив в Москве около года, и столица была еще полна воспоминаний о нем. Истекала вторая зима после кровавых событий на Сенатской площади. Набирала силу реакция. Однако в Москве все же дышалось легче, чем в других городах николаевской империи. Недаром шеф жандармов Бенкендорф называл Москву «центром якобинства». Не утратила она тогда и значения национального культурного центра, которое приобрела в двенадцатом году.
Народной столицей, средоточием просвещения, с ее прославленным университетом, где некогда учились многие декабристы, театром, со сцены которого раздавались пылкие призывы к гуманности, и журналами, знакомившими читателей, несмотря на препоны цензуры, с прогрессивными течениями научной и философской мысли Запада — такою предстала Москва юному Лермонтову.
Из деревни он привез свою детскую тетрадь со стихами: «Разные сочинения принадлежат М. Л. 1827 года, 6-го ноября». Дата эта — рубеж, знаменующий начало новой, московской жизни. Далее содержание тетради резко меняется. Если на первых страницах ее переписаны стихотворения о греческих богах и героях, которые давал читать мальчику в Тарханах гувернер-француз, то после «6-го ноября» следуют «Бахчисарайский фонтан» Пушкина и «Шильонский узник» Байрона в переводе Жуковского.
