К «студентам-братьям» обращены строки его позднего стихотворения:
Несмотря на жесточайшие репрессии властей, в этой среде процветали вольнолюбивые, демократические настроения. При Лермонтове, летом 1831 года, были арестованы, а затем приговорены к четвертованию, повешению и расстрелу студенты, принадлежавшие к «тайному обществу» Сунгурова. Вся их вина заключалась в мечтах о конституции. Более полугода осужденные жили в ожидании смертной казни, пока приговор не был отменен. Один из приговоренных к повешению обычно сидел на лекциях рядом с Лермонтовым. Легко вообразить, какое впечатление должна была произвести на поэта эта чудовищная обдуманная жестокость!
Известно, что царь, зная об оппозиционных настроениях студентов, втайне ненавидел Московский университет и даже старался никогда не проезжать мимо него, бывая в Москве.
В те годы в Московском университете учились Белинский, Герцен, Огарев. У его питомцев существовал культ дружбы, имевший глубокие общественные корни и находивший выражение в студенческих кружках. Это было желание теснее сплотиться в удушливой атмосфере николаевской России.
Понятно, что столь даровитые юноши, как Герцен, Огарев, Белинский, Лермонтов, притягивали к себе сверстников.
Лермонтовский кружок собирался в мезонине на Малой Молчановке. Членами его были упоминавшиеся уже Николай Поливанов и Алексей Лопухин, жившие по соседству, а также Андрей Закревский, который дружил с Белинским, Герценом и Огаревым, находился в близких отношениях с сунгуровцем Костенецким и распространял среди своих многочисленных знакомых лермонтовские стихи. Бывал на Малой Молчановке и старший приятель поэта Святослав Раевский.
Немало случалось между друзьями различных забавных проделок и шутливых выходок, вроде той, когда в подмосковном Середникове они «ходили ночью попа пугать». Лермонтов описал это происшествие в одной из своих стихотворных пародий на романтические, «таинственные» баллады Жуковского («Сижу я в комнате старинной…»). Из позднейшей приписки ясно, что дело происходило «в мыльне». Старая баня, куда забрались ночью молодые проказники, служила согласно народным преданиям прибежищем нечистой силы. Вспомним, как, собираясь после полуночи ворожить, отправляется в баню пушкинская Татьяна.
Бывало, друзья засиживались в мезонине до рассвета, яростно споря о Шиллере и Шекспире, мечтали о подвигах. Это было типично не только для дома на Малой Молчановке. В то время как в гостиных дворянских особняков текла неторопливая, рутинная беседа, в мезонинах и антресолях над ними шла совсем иная жизнь…
В сентябре, не успел Лермонтов еще приступить к занятиям в университете, в Москве началась эпидемия холеры.
«Зараза приняла чудовищные размеры. Университет, все учебные заведения, присутственные места были закрыты, публичные увеселения запрещены, торговля остановилась. Москва была оцеплена строгим военным кордоном и учрежден карантин. Кто мог и успел, бежал из города», — пишет в своих воспоминаниях П. Ф. Вистенгоф.
Арсеньева с внуком остаются в опустевшей столице. Днем юноша отправлялся бродить один по безлюдному городу. Горели костры. Зловещими призраками скользили черные холерные фуры. Ставни домов были плотно закрыты. За заставой вдоль снежного вала маячили пикеты.
Ночью в мезонине юному поэту рисовались жуткие картины смерти и запустения:
Оптимизм и надежды молодости, однако, брали верх. Во время холеры Лермонтов пишет философскую трагедию «Люди и страсти», в которой сквозь мрачную интонацию тоски и безысходности властно пробивается жизнеутверждающая тема:
Юношеская мечтательность и отрешенность, постоянная склонность к углубленному самоанализу удивительным образом сочетаются у раннего Лермонтова с трезвой рассудочностью и жаждой деятельности.
Он вечно куда-то торопится, спешит, точно предчувствуя скорый конец.
восклицает он год спустя в своей лирической исповеди. И прибавляет:
