Вдруг у всей этой массы стала уходить из-под ног палуба. Но люди не рассыпались, не разбежались. Никакой паники! Передние ряды сползали, их держали задние… Те, кто упал в воду, снова карабкались на борт. Никто не хотел покидать корабль.
Я крикнул:
— Плыть к берегу!
И тут мы все поехали вниз.
К счастью, волна пошла от корабля, и людей в пучину не затягивало. Но многих накрыло палубой, и они, так же как и я, сразу же оказались на большой глубине. Я пришел в себя от боли в ушах под перевернувшимся линкором…»
«Матросы стояли на юте, когда линкор начал крениться.
К Пархоменко подбежал флагманский механик Иванов, доложил, что крен медленно нарастает и приближается к критическому пределу — 23 градусам. Это были его последние слова. Он тут же убежал вниз — в пост энергетики и живучести и остался там навсегда…
Я влез на крышу четвертой (кормовой) башни вместе с флагманским артиллеристом, который притащил с собой небольшой сейф и пенал с картами. Успел подумать: «Как хорошо, что приказал поставить башни на стопора. Иначе бы они развернулись при крене, наделали новых бед».
Крен нарастал. Задние ряды строя держались за леера, за задних — стоящие впереди. Строй не распадался. Те же, кому не удавалось удержаться, скатывались и тут же снова карабкались на палубу, пока замполит не прокричал:
— Плыть к берегу!
Потом все ссыпались в воду, да так, что и прыгнуть было некуда. Я стоял на башне, пока левый ствол не вошел в воду. Тогда и прыгнул…»
«Когда дали команду не занятым в аварийных работах построиться на юте, я приказал своей батарее покинуть башни. На ют пробирался боком — из-за большого крена. Выбрался к самому флагштоку — к тому месту, где был зацеплен буксирный конец. Он натянулся так, что звенел — вот-вот лопнет. Лопнет — хлестанет, людей побьет. Пришлось отдать буксирный конец, и РБ-62 отошел в сторону. В этот-то момент корабль стал быстро валиться на левый борт. Люди покатились. Те, кто стояли у лееров, стали прыгать за правый борт. А там — винты, дейдвуды, кронштейны… Слышал, как разбивались о них — шмяк, шмяк…
Я ухватился за кормовой леер. Что делать? Прыгнешь за правый борт — попадешь на острые лопасти винта, под левый — накроет кораблем. В эти считанные доли секунды надо было на что-то решиться…»
«Мы втроем — Саня Боголюбов, Леня Сериков и я — остались не у дел и коротали время на своем «объекте приборке» — в адмиральском салоне. Сидели на диванчике против люка и осторожно курили. Неподалеку стояло высокое флотское начальство. Впрочем, ему, конечно, было не до нас. Зато мы находились, что называется, в гуще событий и краем уха ловили обрывки фраз, докладов, долетавшие с юта через распахнутый люк. Потом крен на левый борт стал ощутимо нарастать. Я забеспокоился.
— Ребята, давайте вылезать!
Но вылезать уже было непросто: трап принял отрицательный наклон. Я ухватился за упор крышки люка, и ребята меня вытолкнули снизу. Затем таким же макаром выбрался Саня Боголюбов. Полез Леня Сериков, и тут линкор перевернулся. Мы оказались под кораблем. Темень, холод, на уши давит глубина… Куда плыть? Тычешься вверх, как рыба об лед. Всюду палуба. Поплыл туда, куда плылось… Это чистая случайность, что поперек палубы, а не вдоль. Метров через десять почувствовал, что верх свободен, и изо всех сил заработал руками. Воздуха в груди уже не оставалось…»
«Сдав обязанности замполита прибывшему на линкор Шестаку, я отправился на среднюю палубу, где у аварийщиков не было ни одного офицера. Спустился в один из кубриков — там только что заделали дверь. Доложили в пост энергетики и живучести. Нам приказали перейти в смежное помещение и загерметизировать его. В ход пошли шинели, куски одеял, все, что попадалось под руку. Однако крен нарастал так, что стоять уже было трудно. Старшина доложил в ПЭЖ, что задание выполнено. Из поста энергетики и живучести приказали всем срочно выйти наверх.
Я успел забежать в свою каюту, сбросил синий рабочий китель, он был весь в мазуте, надел новый, шерстяной, переложил в него партбилет. Партбилеты мы всегда носили с собой в специально нашитых изнутри карманчиках. Забрал с собой партбилеты командира и инженера-механика, уехавших в отпуска. Вышел наверх. Большая часть команды и аварийные партии соседних кораблей стояли в строю на юте вдоль правого борта. Корма уже сильно поднялась. Строй сгрудился. Я подошел к Шестаку. Только что из поста энергетики и живучести поступил последний доклад: «Корабль спасти не удастся».
Комфлота стоял у верхней площадки трапа. Он приказал отойти всем плавсредствам подальше от «Новороссийска». И вовремя. Иначе бы через минуту накрыло все катера, барказы, буксиры, стоявшие у нас под бортом.
Рядом со мной оказался мичман Анжеуров. Линкор неудержимо валился на борт.
— Прыгай! — крикнул Анжеуров. Мне подумалось, что прыгать еще рано — очень высоко…»
