Мне хотелось побыстрее уйти, все эти разговоры, они тоже не имели значения. Шеф сколько угодно мог заклинать меня не падать духом и надеяться на лучшее. Наверняка, он сам искренне верил, что все как-нибудь образуется. Но я-то знал, что все кончено. Я прочел это в глазах дяди Миа. В его полных ненависти глазах, в которых я уже не был человеком, имеющим право на ошибку, а был монстром, коварным чудовищем, ползучим гадом, который чуть не погубил его драгоценное дитя. И который подлежал уничтожению без всякой жалости. И Стива не станет рисковать и портить отношения со своим влиятельным приятелем из-за какого-то ничтожного практиканта без роду и племени. Поэтому, о чем здесь было говорить.
— Эрик, — окликнул меня шеф. — Я тебя подвезу. Куда ты собрался?
— В общежитие. Не надо, я знаю дорогу.
— Хорошо, — шеф не стал спорить, тоже поднялся, потер затекшую шею. — Отдыхай сегодня. Завтра жду тебя на рабочем месте. И, пожалуйста, без фокусов! Хорошо?
— Да, конечно, — сказал я ему, сил объяснять что-либо не было, да и необходимости тоже. Я не собирался приходить. И он не будет меня завтра ждать, в глубине души надеясь, что больше никогда не увидит своего бывшего протеже. Я решил облегчить ему задачу. Так будет лучше для всех. Лицо еще горело от пощечин, я дошел до ближайшей урны и выкинул платок, было неприятно держать его в руках.
День, между тем, был очень хороший, замечательно теплый, но не жаркий. Периодически солнце перекрывали облака, на несколько минут земля покрывалась тенью, а затем вновь ярко сиял на улицах города свет, отражался в витринах магазинов, зелени аллеи по которой я шел, в стеклах домов. И лица прохожих тоже лучились светом, впереди было лето, пора отпусков, каникул, пора ночных свиданий и прогулок, полуденного зноя, пыльных дорог и теплых, бурных ливней. Время беспечных и бесшабашных велосипедистов, веселыми стрижами со звоном носившихся по дорогам и тротуарам, вынуждая водителей и прохожих, шарахаться в стороны и чертыхаться им вслед. Время красивых девушек, звонко цокающих каблучками своих туфелек по тротуарной плитке, время сладкого пения птиц по утрам, ранних, свежих рассветов и долгих, сиреневых сумерек. Отличное в общем, время для тех, кто беззаботен и полон радужных надежд. Вдруг отчетливо вспомнил: «Ты любишь лето, Хьюстон?» И сердце пронзила такая сильная боль, что слезы выступили на глазах.
Дошел незаметно до парка и умылся в маленьком фонтанчике. Заодно и напился холодной, отдающей железом воды, смочив пересохшее горло и уняв на некоторое время, терзавшую меня жажду. Потом сел, перевести дух, на одну из скамеек вдоль узкой дорожки, огибающей по периметру центральную площадку. В разгар рабочего дня в парке было не так многолюдно. Кое-где между деревьями мелькали собачники со своими питомцами, слышался разноголосый лай, зычные выкрики команд. На нескольких лавочках неподалеку сидели женщины в легких, пестрых платьях, о чем-то оживленно говорили, их голоса, птичьим щебетом, долетали до меня. Они неторопливо двигали вперед-назад разноцветные коляски, качали в них своих младенцев. Временами громко и мелодично выводила короткие трели какая-то пичужка. Откуда-то издалека доносились звонкие детские крики. Пахло свежей травой и влажной землей, иногда налетал порывами дурманящий сладкий аромат цветущей черемухи. И все здесь было пронизано покоем и умиротворением, которых так не хватало моей душе.
Но чем дольше я сидел, тем больше охватывало меня сонное оцепенение, возбуждение и горечь обиды, сменились апатией. Мне захотелось лечь на жесткую, нагретую солнцем скамейку, закрыть глаза и слушать как неумолчно что-то шепчут на своем зеленом языке деревья у меня над головой. Может жалуются воробьям на ветер, что непочтительно треплет их за кроны, может обсуждают нас людей, суетливой мелкотой мельтешащих внизу у корней, может рассказывают друг другу свои долгие зимние сны. Я закрыл глаза, но тут же перед внутренним взором, в красной, мерцающей мгле возникло искаженное гневом, бледное, бескровное лицо дяди. Оно словно отпечаталось на сетчатке, и я никак не мог от него избавиться. Тогда я стал рассматривать испещрявшие его морщины, красные прожилки на крючковатом носу, сжатые до бритвенной остроты губы, которые вдруг разомкнулись, обнажив желтоватые неровные зубы и он закричал:
— Какого рожна тебе еще надо было, паршивец! Сдохнешь в канаве!
Я вздрогнул и очнулся. От этой недолгой, обморочной дремоты начала нудно болеть голова. Поднявшись, почувствовал сильную, как от простуды, ломоту во всем теле, и понял, что до общаги не дойду. Пересчитал бренчавшую в кармане мелочь. Ее как раз хватало на автобус и еле передвигая ноги, поплелся на остановку.