В комнате, когда я до нее наконец добрался, был приятный полумрак. Легкий сквозняк колыхал висевшие на окне светлые, тонкие шторы. На столе стоял стакан с недопитым утром чаем. Я жадно опустошил его и налил еще из чайника, забытого на стуле. Выпил до капли и эту безвкусную, едва теплую воду, потом не раздеваясь, в изнеможении свалился на кровать, вытянул, гудевшие от усталости ноги, и позволил милосердному сонному забытью дать отдых измученной мрачными мыслями, голове.
Спал я долго, временами сон истончался, и я начинал ворочаться на жаркой постели, чувствуя, как першит пересохшее горло. Хотел встать и выпить воды, но снова проваливался в темные лабиринты подсознания, где безнадежно блуждал, пытаясь среди ускользающих теней найти кого-то. Я спал, когда пришел Макс, мой сосед по комнате. Проснулся на несколько минут с трудом разлепив глаза, когда он стал тормошить меня и звать поужинать. Я отказался, что-то невнятно промычав, и он спросил, низко склонившись над моей головой, так, что я почувствовал исходящий от него кисловатый запах пива:
— Ты заболел?
Я ответил:
— Нет.
Закрыл глаза и вновь стал погружаться в сон. Слышал, как он сказал:
— Выглядишь не очень.
— У меня все в порядке, — пробормотал я и отключился.
Мне снились странные неприятные сны. Я бродил по городу, видел знакомые улицы, дома, остановки и магазины. В магазинах горел свет, а вокруг была ночь. Но не обычная ночь, ласковая и тихая, которая приходит как добрый друг, навевая покой. А жуткий негатив дня, тьма безвременья, заполненная рваными бледными полосами тумана, который простирал свои призрачные руки, слепил и прятал мир вокруг. Да и был ли он еще там этот мир или осталась только этот мгла, заполненная до краев неживым белесым маревом, в котором проступали скелетами силуэты голых искореженных деревьев, люди на площадях, черной редкой массой толпящиеся вокруг темных фигур каких-то ораторов, что-то вещающих унылыми, громкими голосами в безнадежную тьму окружающего пространства. А там, где небо — надвигались, грозно клубясь, мрачные, пепельные громады туч, из которых гигантскими рваными прядями, похожими на грязный, скрученный в жгут войлок, хлестали землю толстые канаты смерчей и тускло-серая стена дождя из неживой воды, лишая последней надежды. Из одного такого тесного и темного мира я попадал в другой, такой же безнадежно мрачный и унылый, влачился, безуспешно пытаясь вырваться, по череде черных сфер, словно бусы связанных в бесконечный клубок. Там не было пространства и воздуха, эти миры были замкнуты на самих себе. Я чувствовал себя в них погребенным заживо и отчаянно пытался выбраться, надрывая в кровь душу то беззвучной мольбой, то криками о помощи, которые ударяясь о замкнутые границы, низкий небосвод и тусклые стены, возвращались ко мне безответным эхом.
Я очнулся утром, чувствуя бесконечную усталость и громадное облегчение от того, что наш реальный мир так непохож на тот из моих снов. Лежал, ощущая, как много вокруг воздуха и пространства, как предрассветная тишина бальзамом льется в сознание очищая и просветляя его. На соседней койке сопел Макс. Одеяло ритмично вздымалось в такт его дыханию. Его сон был безмятежным и ровным. Я встал, разделся, снял измятую рубашку, джинсы, повесил их на спинку кровати, затолкал под матрас носки, и ступая босыми ногами по прохладному полу подошел к открытому настежь окну. Долго стоял, дыша полной грудью и стараясь ни о чем не думать. Наблюдал как быстро светлело небо на востоке, как зарумянился его край, предвещая скорый восход солнца. Потом выпил воды, и почувствовал острый приступ голода.
На тумбочке в кухонном закутке за шкафом стояла сковородка с холодной жаренной картошкой. Я съел ее всю, и с приятной тяжестью в желудке, снова лег, с головой накрывшись таким же как у соседа одеялом, его казенным близнецом. Сквозь охватившую меня дремоту слышал, как вскоре поднялся и стал собираться на практику Макс. Он проходил ее в какой-то строительной конторе, расположенной неподалеку от общежития и обычно, я уходил раньше него. Мне, чтобы добраться до места нужно было ехать с пересадкой. Он начал меня будить, думая, что я проспал. Но я сказал ему:
— Отстань.
Он спросил, удивленно уставившись на меня:
— Ты разве не идешь?
Я ответил:
— Нет.
И закрыл глаза, чтобы не видеть его обескураженной, добродушной физиономии. Тогда он снова спросил:
— Может вызвать тебе врача?
— Макс, — сказал я ему, не открывая глаз. — Оставь меня в покое. Я не болен.