Жизнь пошла своим чередом. Прошло несколько дней. Обычных дней, заполненных обычными делами. Когда Миа вновь появилась на занятиях, она не обратила на меня ни малейшего внимания, так словно та ночь мне действительно приснилась. И было странно думать, что я знаю, как пахнет ее кожа, горьковатым запахом белых экзотических цветов, тонко, едва уловимо, знаю какая она везде нежная и гладкая, помню, как шелковисты на ощупь ее волосы, когда они скользят между пальцев, какие мягкие и теплые, немного солоноватые на вкус у нее губы. Много чего знаю, но вместе с тем, не знаю, что мне теперь делать с этим знанием.
Был конец недели, когда на последней паре телефон, издав короткое сердитое жужжание, известил меня об смс-ке. Я украдкой достал его и осторожно взглянул, стараясь, чтобы это не заметил преподаватель, амбициозный доцент по прозвищу Пингвин, чьи нудные лекции, которые он начитывал тихим, невнятным голосом, неизменно навевали сон и уныние. Чтобы хоть что-то слышать и понимать, я обычно садился у него за первый ряд. Пингвин не терпел, когда на его лекциях кто-то отвлекался, считал за личное оскорбление, и мог запросто выставить нарушителя за дверь. Поэтому я слегка скосил глаза, пытаясь рассмотреть сообщение на маленьком экранчике мобильного.
— Программа не работает, — писала Миа. — Нужна твоя помощь. Сегодня в девять. Адрес ты знаешь.
Кровь бросилась мне в лицо и сердце учащенно забилось. Я вгляделся внимательней. Нет, зрение меня не обманывало, сообщение было от Миа. Мне захотелось посмотреть на нее, чтобы убедиться, что я правильно понял ее посыл, но их группа занималась в другой аудитории. Я немного поразмыслил, потом начал набирать ответ, пытаясь как можно тише щелкать клавишами своего древнего аппарата:
— Я не могу, буду занят.
Отправил и засомневавшись написал:
— Что с программой, в чем проблема?
Через несколько минут снова раздалось негромкое жужжание:
— В тебе проблема. Ты что-то неправильно сделал. Ее глючит.
Странно, что Миа только сейчас мне об этом говорит, подумал я. С нашей встречи прошло больше недели. И мне казалось, что я все сделал правильно, но поручиться ни за что не мог, так как после установки не проверял, как она работает. Как-то забыл об этом, не до того было.
— Проверь на вирусы, — написал я. — Должно помочь. Я правда не могу сегодня.
— Мы вам не мешаем, молодой человек? — раздался над ухом ехидный голос Пингвина. — Что такого увлекательного вы нашли, поделитесь? Возможно, мы отменим занятие, и тоже вместе с вами займемся более насущными и интересными делами.
— Извините, — пробормотал я, убирая телефон в карман. К счастью, он больше не жужжал до конца пары, но я все равно просидел все это время в напряжении. И лишь когда прозвенел звонок, облегченно перевел дух. Но радость была преждевременной. Не успел я подняться, запихнув учебники и конспекты в сумку, как Пингвин, вперив в меня острый как гвозди взгляд своих по-птичьи круглых, черных глаз, зловеще прошелестел:
— А вас я попрошу остаться.
Я внутренне застонал. Кроме всего прочего, его отличала еще и привычка утомительно долго, порой всю перемену, наставлять нарушителя на путь истинный. Причем, возражать ему никто не решался, потому что предстоял экзамен, и Пингвин запросто мог отыграться потом на посягнувшем на его авторитет безумце. Прецеденты были. Зато на его лекциях и семинарах всегда стояла мертвая тишина, так что со стороны казалось, что вещает он в пустой аудитории. Или его слушатели, завороженные негромким монотонным голосом, превратились в каменных истуканов, навеки застыв с выражением тщательно скрываемой муки на юных лицах. Я постарался как можно достовернее изобразить на лице раскаяние и снова сказал, придав голосу должный оттенок отчаяния:
— Простите, больше не повторится…
Особенно симулировать мне не нужно было. Я действительно едва не взвыл от отчаянья, представив, как он может разойтись, не ограниченный временным лимитом перемены. Эта пара была последней и никакой звонок не мог освободить меня от его навязчивого общества. А значит я имел все шансы опоздать на автобус. На Пингвина мои жалкие попытки не произвели никакого впечатления. Он тонко улыбнулся, приготовившись вкусить удовольствие от экзекуции — монолога, произносимого все тем же негромким, усыпляюще-монотонным голосом.
— Учебный процесс, — начал он свою проповедь, сложив шалашиком пальцы рук, словно в благоговейном трепете, — подразумевает максимальную концентрацию внимания обучающихся на тех сведениях, которые они могут подчерпнуть… и т. д., и т. п.