Сон стремительно перенес меня на своих мягких крыльях в прошлое. Я вновь оказался под старым раскидистым дубом, только было лето. На качелях, окутанная прозрачным золотистым облаком, сидела Птица и улыбалась своей обычной, такой щемяще родной и знакомой улыбкой, теплой и ласковой.
— Хьюстон, — позвала она меня почему-то голосом Миа.
— Привет, — откликнулся я, и не в силах скрыть радость, негромко рассмеялся. Подошел к ней, неслышно ступая по ярко-зеленой траве в золотых солнечных пятнах. Она легко соскочила с качелей, взяла меня за руку, а потом сказала странную фразу: «А ты до сих пор Хьюстон?» И я ответил: «Для тебя всегда, Птица». Она коснулась кончиками пальцев моих губ.
— Хочешь, я опять тебя поцелую, Птица?
Она молчала, глядя мне в глаза, и я не в силах был отвести взгляд, завороженный ее близостью.
— Да, — сказала она, наконец. — Хочу. А ты, Хьюстон? Чего хочешь ты?
— Больше всего на свете… — ответил я и не стал больше тратить время на разговоры, вновь погрузившись в ослепительное, снежное-золотое кружение…
Проснувшись утром, я не сразу понял, где нахожусь. Вчерашняя слабость прошла и болезнь не давала о себе знать, лишь легкий звон в голове напоминал о том, что было накануне. Когда рассеялись остатки сна, заработала память, восстанавливая в сознании события предыдущего вечера: собственная неосмотрительность, это же надо было притащиться с простудой к девушке, радикальное лечение Миа, сладко-пряный, хмельной глинтвейн и неудержимый поток воспоминаний. Я подавил тяжелый вздох раскаяния и почувствовал рядом тепло чьего-то тела. Это была моя спасительница. Я посмотрел на нее, и мне внезапно стало не по себе. На какую-то кошмарную долю секунды померещилось, что Миа умерла: лицо было бледным, застывшим, глаза плотно сомкнуты, а губы сжаты. Потом она едва уловимо вздохнула, и наваждение прошло.
— Миа, — позвал я ее шепотом, почему-то не решаясь повысить голос. Ресницы у нее не сразу дрогнули, она медленно, словно с трудом открыла глаза, посмотрела на меня чужим, отстраненным взглядом, и таким же как взгляд незнакомым, чужим голосом спросила:
— Кто такая Птица?
— Что? — задохнулся я от неожиданности. — Откуда…
Потом откинулся на подушку и сказал, чувствуя в груди тоскливый холод, мгновенно поднявшийся откуда-то из глубины:
— Неважно. Какая разница.
— Она из твоего прошлого?
Я промолчал. Не стоило Миа поднимать эту тему. Я сам старался насколько это было возможно похоронить ее в глубинах памяти, не думать, не вспоминать. Иначе, казалось, просто не выжил бы. Но все равно не мог избавиться от прошлого, временами остро напоминавшем о себе случайной мелочью: невзначай брошенным кем-то словом, смехом, знакомой мелодией, сценой в фильме, дождливым днем или танцующими в сумерках снежинками. Как ни странно, поездки к Йойо дарили успокоение, хотя казалось, что сам воздух там был пропитан воспоминаниями. Но был друг и его поддержка много значила для меня, давая силы. Что есть, то есть. А кроме того, все в нашем «доме с привидениями» осталось настолько по-прежнему, что временами казалось, и Птица никуда не уехала. И стоит только завернуть за угол, я вновь увижу немного растрепанную копну коротких, темных волос, в уголках ее губ заиграют забавные ямочки, которые мне всегда, до одури, хотелось поцеловать. Она скажет: «Привет, Хьюстон!» и рассмеется. Как же мне вновь хотелось услышать ее голос, то как она произносит мое имя. Я бы отдал все что угодно за такую возможность, все что угодно…
— Она и сейчас что-то значит для тебя, да? — спросила Миа, вторгаясь в мои размышления.
— Почему ты спрашиваешь? — я не узнал свои голос, звучавший так словно принадлежал бесконечно усталому человеку.
— Ты помнишь, как целовал меня ночью?
— Нет, — слова почему-то вязли на языке, — разве я целовал тебя?
Мне казалось, что я отключился, еще до того, как моя голова опустилась на подушку. Я приподнялся и посмотрел на Миа, пытаясь понять, что произошло. Она долго молчала, не глядя на меня. Лежала, уставившись в далекий, серый в рассветных сумерках потолок, потом произнесла:
— Да, ты прав. Ты целовал не меня, а ее. Вот только, если бы ты хоть раз поцеловал так меня…
Она не закончила и зажмурив глаза, отвернулась. Потом повернулась на бок и накрылась с головой одеялом.
— Миа, — я растерянно смотрел на нее, не представляя, как такое могло случиться. Потом осторожно коснулся ее плеча, острым углом выступавшего под одеялом и сказал. — Прости.
— За что? — спросила она, приглушенным плотной тканью голосом. — За что простить? За то, что тебе нужна она, а не я? Ты за это просишь прощения?
— Миа, — я склонился над ней и обнял, попытался отодвинуть от лица край одеяла, но она не позволила. Я снова позвал ее: Миа, но ведь я тебе тоже не нужен, стоит ли переживать. Ты же сама говорила. И потом у тебя есть Алекс…
Она вдруг резко откинула одеяло, села и повернув ко мне покрасневшее лицо, воскликнула:
— При чем тут Алекс! Для меня есть только ты, понимаешь. И ты мне нужен, Эрик! Потому что я люблю тебя.
