Мокрые волосы облепили ей лицо, глаза были еще мутные и нездешние, но она уже начала немного приходить в себя. Дрожа всем телом и клацая о край стакана зубами принялась жадно пить, давясь и захлебываясь, вода текла по ее подбородку, по моим рукам, но она все же делала глоток за глотком. Потом я сказал:
— Теперь потерпи немного и все будет хорошо.
И снова попытался вызвать у ней рвоту, сильно надавив своими пальцами на корень языка. Бедная Миа! Ее рвало снова и снова, тело раз за разом сотрясали мучительные спазмы, так что в конце концов она стала плакать и просить сиплым измученным голосом:
— Хватит, Эрик, я больше не могу…
Тогда я завернул ее в большое махровое полотенце висевшее на крючке. По какой-то злой иронии это было то самое полотенце солнечного цвета, которое она дала мне в нашу первую встречу. Взяв ее на руки, вышел в комнату, чувствуя, как меня самого шатает от пережитого. Я осторожно опустил Миа на кресло и присев рядом заглянул ей в лицо, бледное, опухшее, но живое. Спросил:
— Как ты?
Она посмотрела на меня и снова заплакала, потом крепко сжала мне руку и попросила:
— Не уходи, не бросай меня.
— Я не уйду, — сказал я ей. — Я только вызову скорую.
Она кивнула и медленно отпустила мою руку. Несколько минут спустя мы вместе сидели с ней на кресле и ждали приезда медиков. Я держал ее на коленях, завернутую в полотенце, она обнимала меня за талию, утомленно опустив голову на плечо. Мы оба были мокрые и грязные и пахло от нас будь здоров, но все это было неважно. Я говорил с ней, что-то без конца спрашивая и теребя, чтобы она опять не начала отключаться. Она отвечала мне тихим, хриплым голосом, так будто у нее сильно болело горло, хотя, думаю, что так оно и было. Когда приехал врач, Миа отказалась лечь на носилки, крепко прижавшись ко мне. Я сказал врачу, что сам отнесу ее в машину, так будет лучше. Он не стал возражать, накинул мне на плечи куртку, а Миа укрыл пледом с кресла. Мы спустились вниз на лифте, вышли на улицу и сели в машину скорой помощи. Миа отпустила меня только перед дверями отделения. Подняла покрасневшие, измученные глаза и прошептала:
— Я ведь не умру, Эрик?
— Нет, — сказал я, — конечно нет. Я тебе обещаю: с тобой все будет хорошо.
В ответ она крепко обняла меня за шею, прижавшись щекой к щеке и очень быстро заговорила, понизив голос до едва слышного шепота:
— Прости. Мне было так больно, очень-очень больно. Я только хотела, чтобы не было так больно. Хотела уснуть и ничего не чувствовать. И просто не смогла остановиться, как будто меня чем-то накрыло, каким-то черным одеялом, и я уже не понимала, что делаю. А потом это наваждение прошло, и я ужаснулась тому, что сделала. Стало так страшно, так безумно страшно. Ох, Эрик…
Зубы у нее застучали, и она вновь начала дрожать. Так, что мне пришлось обнять ее покрепче, чтобы хоть немного согреть. Врач и медсестра терпеливо ждали, стоя у высокой каталки, застеленной слепящей белизны простынкой.
— Я знаю, Миа, — сказал я ей так же тихо, только, чтобы слышала она одна. — Знаю. Прости меня, если сможешь. Прости, за то, что я натворил. Только это — не выход. Не надо так больше, я тебя очень прошу.
И она сказала: Я больше не буду. Я тебе обещаю.
А потом спросила: Ты ведь не станешь презирать меня за то, что я сделала?
Щека у меня стала влажной от ее слез, вновь полившихся из глаз.
— Никогда, Миа.
Когда ее увезли, я остался в пустом вестибюле ждать результатов осмотра. Ждать пришлось долго. Так долго, что я уже подумал, что про меня забыли или не посчитали нужным сообщить. А может мне это просто показалось, что долго, потому что каждая минута тянулась бесконечно и время тихо тлело. Все замерло в тишине, только слышалось размеренное тиканье часов, как будто кто-то невидимый отбивал маленькие острые льдинки от глыбы огромного айсберга, да изредка на своем посту шуршала бумагами пожилая медсестра, что-то энергично записывая в лежащие перед ней бланки.
— Это ты с ней приехал, — голос врача в ночной тишине больничного коридора прозвучал неожиданно резко и громко.
— Да, — я подскочил с жесткого пластикового кресла, — как она?
— С ней все будет в порядке. Ты сам-то как? Нормально?
Я сказал, что да, и он рассеяно посмотрел на часы в блестящей металлической оправе, висевшие на стене над широким дверным проемом, ведущим в отделение. На большом циферблате с точками вместо цифр, замерли черные ровные стрелки, шел четвертый час ночи.
— Ее родные сейчас приедут. Ты с ними как, хорошо знаком?
Я отрицательно помотал головой. Представляю, что он подумал при этом, хотя какая разница. Доктор как-то неопределенно двинул бровями, посмотрел мне зачем-то под ноги и сказал:
— Ну, в любом случае, думаю, тебе лучше уйти.
Я хотел возразить, но он нетерпеливо махнул рукой в сторону двери, взгляд его стал отстраненным и строгим.
— Парень, сейчас не лучшее время для знакомства, если ты понимаешь, о чем я.
