Мягкая машина полностью

Дыру я разрабатывал вместе с Матросом, и дела наши шли неплохо — в среднем пятнадцать монет за ночь, прикарманивали дни, дурили рассвет, страна свободы сынов нам была нипочем, вот только вен у меня почти не осталось… Я подошел к стойке за очередной чашкой кофе… пью кофе в “Закусочной Джо”, под чашкой салфетка — говорят, верный признак того, что некто подолгу просиживает в кафетериях и закусочных… в ожидании Человека… «А что тут поделаешь? — сказал мне как-то своим безжизненным джанковым шепотом Ник. — Они знают, что мы будем ждать…» Да, они знают, что мы будем ждать…

У стойки сидит паренек с худым лицом, глаза — сплошные зрачки… Сразу ясно, что он давно и плотно подсел, да и страдальческую гримасу эту я уже видел — может, на тотализаторе, где я выруливал одно время план, в серых пластах подземок, ночных кафетериях, арендованном жилище из плоти. В глазах его вспыхнул вопрос. Я кивнул в сторону моей кабинки. Он взял свой кофе и уселся напротив.

Коновал живет неподалеку от Лонг-Айленда… чуткий наркоманский сон, проснуться — и замереть, испугаться, вскочить… все четко и ясно, телевизионные антенны впитывают небо… Часы убежали вперед, а после четырех пополудни так же помчится время.

— Человек опаздывает на три часа… Капуста есть?

— Три монеты.

— Нужно хотя бы пять. У него там вроде бы двойная доза. — Я взглянул на него… лицо миловидное… — Слушай, чувак, я знаю одного покладистого старого коновала, он выпишет тебе как миленький… Вот тебе телефон. Мой голос он просечет на раз.

Немного погодя мне попался один портной-итальянец, ушлый Барыга, знакомец по Лексингтону, а у него можно вырулить приличный дозняк гера… По крайней мере, поначалу он был приличный, но с каждым разом — все больший недовес… мы и зовем его “Тони Недовес”…

Оставшись без джанка на болезненном рассвете Восточного Сент-Луиса, он бросился к умывальнику и прижался животом к прохладному фаянсу. Со смехом я небрежно оперся о его тело. Его трусы растворились в ректальной слизи и карболовом мыле… летние рассветные запахи с пустыря.

— Я подожду здесь… Меня он просечет на раз…

В тот день пять палок под душем, мыльные пузыри яичной плоти, сейсмические толчки, прерываемые изломами спермовых струй…

Я вышел на улицу, все четко и ясно, как после дождя. В кабинке вижу Сида, он читает газету, лицо — желтая слоновая кость в солнечных лучах. Под столом протянул ему две пятерки. Барыжничает помаленьку, привычка есть Привычка: вторжение, разрушение, оккупация, юные лица в синем спиртовом пламени.

— И пользуюсь спиртом. А вы, ебучие нетерпеливые и жадные джанки, только и знаете, что коптить мои ложки. Мне же за одно это влепят Неопределенный срок — легавым только закопченная ложка и нужна. — Извечный трёп джанки. Слабеют джанковые путы.

— Прорвись на свободу, чувак.

Провесь линию гусиной кожи вверх по худой юной руке. Вставь иглу и сдави пузырек, глядя, как все его тело оказывается во власти джанка. Втекай туда вместе с этим дерьмом и впитывай джанк из каждой юной клетки.

Сидит паренек, тело — как у тебя. Сразу ясно, давно и плотно. Я небрежно опираюсь о него на тотализаторе, небрежно оперся о его кафетерий, и его трусы растворились в пластах подземок… и жилищах из плоти… в сторону кабинка… напротив… Человек — портной-итальянец… я знаю капусту. «Мне — приличный дозняк гера».

— Ты собрался слезать? Ну что ж, будем надеяться, тебе это удастся, чувак. Пускай меня паралич разобьет, если я этого не хочу… Я ведь друг тебе, настоящий друг, а если…

Ну, а движение все интенсивнее, вваливаются магазинные воришки, ребята с выдранным с мясом из автомобиля приемником, волочащие за собой лампы и провода, вваливаются, сверкая кольцами и наручными часами, специалисты по карманам пьянчуг, страдающие на ломках круглые сутки. Швейцар-то был у меня уже вырублен — старый алкаш, — но в такой толпе я долго оставаться не мог.

— Слушай, чувак, ты прекрасно выглядишь. Так сделай себе одолжение, держись. В последнее время мне попадалось просто бесподобное дерьмо. Помнишь ту бурую дрянь, сперва вроде как желтоватую, наподобие нюхательного табака, а в готовом виде — коричневую и прозрачную…

Джанки в восточной ванной комнате… невидимое и неотступное тело сновидений… гримасу эту я уже видел — может… выруливал одно время или тело… в серых запахах ректальной слизи… ночных кафетериях и рассветных запахах жилища джанки. Три часа по Лексингтону и пять палок… мыльная яичная плоть…

— У него там вроде бы двойная доза отнятия.

— А я-то думал, ты собрался слезать…

— Мне это не удастся.

— Impossible quitar eso[1].

Встал и раскумарился в болезненно-рассветных флейтах Рамадана.

— Уильям, tu tomas mas medicina?[2].. No me hagas caso[3], Уильям.

Дом в туземном квартале, ставлю палку в запахе пыли; вдоль стен сложены в четырехфутовые штабеля пустые коробки из-под юкодола… смерть на запасных одеялах… девица орет… Врываются vecinos[4]…

— От чего она умерла?

— Не знаю, умерла и все.