Скверная ночь – одинаково скверная для «Эльсиноры» и для меня. Ее жестоко избивает зимний Северный Атлантический океан. Я заснул рано, измученный бессонницей, но проснулся через час в бешенстве: вся моя рожа покрылась волдырями и была словно обожженная. Еще кремортартар, еще книжка, еще тщетные попытки уснуть, пока, незадолго до пяти утра, когда буфетчик принес мне кофе, я завернулся в халат и, как сумасшедший, бросился в кают-компанию. Я задремал в кожаном кресле и был из него выброшен сильным размахом накренившегося судна. Тогда я попробовал лечь на диван и мгновенно заснул, но так же мгновенно оказался сброшенным на пол. Я убежден, что, когда капитан Уэст спит на диване, он спит только наполовину. Иначе – как он может сохранять такое неустойчивое положение? Разве только и он, как мистер Пайк, впитал в себя море и его движения.
Я перебрался в столовую, забрался в привинченное к полу кресло и заснул, положив голову на руки, а руки на стол. В четверть восьмого буфетчик разбудил меня: пора было накрывать на стол.
Отяжелевший от короткого сна, я оделся и кое-как выкарабкался на корму в надежде, что ветер прочистит мои мозги. На вахте был мистер Пайк, который уверенно шагал по палубе, по-старчески шаркая ногами. Этот человек – чудо: шестьдесят девять лет, тяжелая жизнь, а силен, как лев. А между тем вот как он провел одну эту ночь: от четырех до шести пополудни – на палубе, от восьми до двенадцати – на палубе, от четырех до восьми утра – опять на палубе. Через несколько минут он будет сменен, но в полдень снова очутится на палубе.
Я облокотился на перила и стал смотреть вперед вдоль палубы, на ее скучное пространство. Все клюзы и шпигаты были открыты, чтобы ослабить непрестанный напор Северного Атлантического океана. Между потоками воды всюду виднелись полосы ржавчины. Деревянный брус, на котором держались бизань-ванты, занесло на перила правого борта, а по палубе носило огромную кучу веревок и снастей. Нанси и полдюжины матросов время от времени, трепеща за свою жизнь, возились над ней, стараясь ее распутать.
Лицо Нанси заметно побледнело от долгих страданий, и когда стена воды обрушивалась на палубу через борт «Эльсиноры», он всякий раз первый бросался к спасательной веревке, протянутой впереди и сзади через огромное пространство палубы.
Остальные, не отставая от него, бросали работу и тоже бежали спасаться, если можно назвать спасением возможность схватиться обеими руками за веревку, тогда как обе ноги выплывают из-под тебя, и ты во всю длину шлепаешься на шипящую поверхность ледяного потока. Неудивительно, что у этих людей столь жалкий вид. Как ни плохо выглядели они, когда явились на судно в Балтиморе, сейчас, после нескольких дней тяжелой работы на холоде и в сырости, они уже были окончательно пришиблены.
Время от времени мистер Пайк останавливался при повороте и со злобной насмешкой что-то отпускал в адрес измученных бедолаг. Сердце этого человека огрубело. Будучи сам железным, он многое перенес, и у него не осталось ни терпения, ни сострадания к этим несчастным существам, которым недостает его железной силы.
Я увидел глухого – того скорченного малого, чье лицо я описал уже как лицо слабоумного и жалкого фавна. Его большие, прозрачные, страдальческие глаза были более чем когда-либо полны страдания, лицо его еще больше похудело и осунулось. И все же это лицо выражало большую чуткость, энергию и трогательное желание угодить и исполнить требуемое. Я не мог не заметить, что, несмотря на его тяжкое слабоумие и исковерканное, тщедушное тело, он работал больше всех и всегда последним бросался к спасательной веревке и первым оставлял ее, чтобы по колено или по пояс в воде пробраться сквозь бушующие волны и приняться за огромную, безнадежную кучу спутанных канатов и снастей.
Я сказал мистеру Пайку, что люди выглядят более худыми и ослабевшими, нежели тогда, когда они пришли на судно, и он, помедлив немного с ответом, посмотрев на них свойственным ему взглядом скотопромышленника, сказал с отвращением:
– Конечно, это верно. Слабые людишки, вот что они такое! Никакой основы, никакой крепости! Малейший пустяк валит их с ног. В мое время мы бы разжирели на такой работе, как эта, только нам это не удавалось: мы так много работали, что это было невозможно. Мы только поддерживали себя в боевой готовности – вот и все. А что до этих подонков… Скажите, мистер Патгёрст, помните вы того человека, с которым я говорил в первый день нашего плавания и который сказал, что его зовут Чарлз Дэвис?
– Вы еще подумали, что с ним что-то неладно?
– Да, так оно и оказалось. Он теперь в средней рубке, вместе с сумасшедшим греком. Он не выполнит никакой работы за время плавания. Это клинический случай. В нем есть такие дыры, в которые я мог бы просунуть кулак. Я не знаю, что это – язвы, рак, раны от пушечных снарядов или еще что-нибудь другое. Но у него хватило дерзости сказать мне, что они появились уже после того, как он поступил на наше судно.
– А они у него и раньше были? – спросил я.
