И что у него за глаза! Весь яд, вся горечь, которыми, по словам мистера Пайка, обладал этот человек, выражались в его глазах. Это были маленькие, бледно-голубые глаза, пронизанные пламенем. Его воспаленные веки еще больше усиливали жестокий и холодный огонь зрачков. Этот человек по природе своей был ненавистником, и я скоро узнал, что он ненавидел все на свете, кроме книг.
– Вы бы хотели почитать что-нибудь? – гостеприимно спросил я.
Вся ласковость, с какой он смотрел на книги, исчезла, когда он повернул голову, чтобы взглянуть на меня, и прежде чем он заговорил, я уже знал, что он ненавидит и меня.
– Ведь это возмутительно, не так ли? Вы, со здоровым телом, с бесчисленными слугами, которые таскают за вами такую тяжесть, как эти книги, и я, с искривленной спиной, которая вливает адское пламя в мои мозги!
Как я могу передать ту страшную ядовитость, с которой он произнес эти слова! Я знаю только, что вид мистера Пайка, прошаркавшего в это время мимо моей открытой двери, придал мне крайне приятное облегчение и чувство безопасности. Быть в каюте наедине с этим человеком похоже было на то, как если бы я был заперт в клетке с тигром. Злоба, что-то дьявольское и, более всего, бездна жгучей ненависти, с которыми этот человек смотрел на меня, были в высшей степени неприятны. Клянусь, я испытал страх – не продуманную осторожность, не робкое опасение, а слепой, панический, безумный ужас. Злобность этого человека пахла кровью; она не нуждалась в словах для своего выражения; она исходила от него, от его окаймленных красными веками горящих глаз, от его морщинистого, исковерканного лица, от его искривленных рук с обломанными ногтями. И все же в этот самый момент инстинктивного ужаса и отвращения я чувствовал, что мог одной рукой схватить за горло это исковерканное существо и вытряхнуть из него его исковерканную жизнь.
Но эта мысль меня не слишком успокаивала – не более, чем она была бы успокоительна для человека, находящегося в норе очковых змей или стоножек, потому что прежде чем он раздавил бы их, они впустили бы в него свой яд. Так было со мной в присутствии этого Муллигана Джекобса. Страх мой перед ним был страхом перед отравленным его ядом. Я ничего не мог с этим поделать. У меня было видение – черные, обломанные зубы, которые я видел у него во рту, впиваются в мое тело, отравляют меня, разъедают своим ядом, уничтожают.
Одно было совершенно ясно: в нем самом страха не было. Он абсолютно не знал страха. Он был так же лишен его, как зловонная слизь, на которую иногда наступаешь в кошмаре. Господи, Господи, вот чем был этот человек – кошмаром!
– Вы часто страдаете? – спросил я, стараясь взять себя в руки, призывая на помощь все свое сочувствие.
– Постоянно ощущаю пламя в мозгу, жгучее пламя, которое горит и горит, – отвечал он. – Но по какому проклятому праву у вас есть все эти книги и время, чтобы их читать? Целые ночи, чтобы читать их и упиваться ими, когда мой мозг в огне, и я несу вахту за вахтой, и мой искривленный позвоночник не позволяет мне перенести и полусотни книг?
«Еще один сумасшедший», – решил я, но тотчас же должен был изменить это мнение, потому что, думая пошутить с безумным мозгом, спросил его, какие именно полсотни книг он носит с собой и каких авторов предпочитает. В библиотеке, как он мне сказал, прежде всего имеется полное собрание сочинений Байрона. Затем весь Шекспир, а также весь Броунинг в одном томе. Кроме того, у него было с полдюжины книг Ренана, один том Лекки, «Мученичество человека» Уинвуда Рида, кое-что Карлейля и восемь-десять романов Золя. Золя не сходил у него с языка! Хотя первым его любимцем был Анатоль Франс.
«Может быть, он и сумасшедший», – снова изменил я свое мнение, но совершенно не такой, как кто-либо из виденных мной до сих нор сумасшедших. Я продолжал говорить с ним о книгах и писателях. Он был в высшей степени образован и имел свой особый литературный вкус: ему нравился О’Генри; Джорджа Мура он называл «праздношатающимся в литературе». «Анатомия отрицания» Эдгара Салтуса была, по его мнению, глубже Канта, Метерлинк – мистически настроенная старая ведьма, Эмерсон – шарлатан, «Привидения» Ибсена – прекрасная вещь, хотя, вообще, Ибсен блюдолиз буржуазии. Гейне, действительно, хорош. Он предпочитал Флобера Мопассану и Тургенева Толстому, но Горького он считал лучшим из всех русских писателей. Джон Мэзфильд знал, что говорит, а Джозеф Конрад слишком разжирел, чтобы справиться с темой, за которую взялся.
