И он продолжал сыпать самыми удивительными литературными комментариями, какие я когда-либо слыхал. Я был очень заинтересован и пощупал его по части социологии. Да, он был красный и знал Кропоткина, но не был анархистом. С другой стороны, по его мнению, политическая борьба – глухой тупик, заканчивающийся реформизмом и квиетизмом. Политический социализм пошел к черту, а индустриальный унионизм является логическим кульминационным пунктом марксизма. Он стоял за прямое, непосредственное действие, за активную борьбу. Массовые стачки считал лучшим, самым действенным средством. Саботаж, не только в виде отказа от работы, но и как определенная политика уничтожения барышей, являлся лучшим оружием для этого. Конечно, он верил в пропаганду действия, но люди – безумцы, когда кричат об этом. Их дело действовать, но держать язык за зубами и, действуя, уничтожать улики. Разумеется, сам он говорит, но что же из этого? Разве у него не искривлен позвоночник! Его не волнует то, попадется ли он сам, и горе тому, кто попробует поймать его!
И во все время нашего разговора он ненавидел меня. Казалось, он ненавидит и то, о чем говорит, и даже то, что защищает. Мне казалось, что он по происхождению ирландец, и было очевидно, что он самоучка. Когда я спросил его, как это случилось, что он поступил на судно и плавает, он ответил, что его мозг пылает всюду одинаково. Он снизошел до того, что сказал мне, что в молодости был атлетом и профессиональным скороходом в Восточной Канаде. А потом началась его болезнь, и он четверть века был бродягой и мог похвастаться личным знакомством с бóльшим количеством тюрем, нежели какой-либо человек в мире.
В этот момент нашего разговора мистер Пайк просунул голову в дверь. Он ничего не сказал, но сердито и с укоризной взглянул на меня. Лицо мистера Пайка почти окаменело. Всякая перемена выражения словно раскалывает его, кроме неудовольствия. Но когда мистер Пайк желает выглядеть недовольным, это ему удается без всякого труда. Его лицо, с твердыми мускулами и грубой кожей, словно создано для угрюмости. По-видимому, он порицал меня за то, что я отнимал время у Муллигана Джекобса. Ему он сказал с обычным своим рычанием:
– Иди и занимайся своим делом. Перебирай тряпье в своей вахте внизу.
Тут-то я и увидел настоящего Муллигана Джекобса. Яд ненависти, который я уже заметил на его лице, был пустяком по сравнению с тем, что на нем отразилось теперь. Мне казалось, что (как когда гладишь кошку в темноте) если бы я дотронулся до его лица, из него посыпались бы электрические искры.
– Да убирайся к черту, ты, старый пес, – сказал Муллиган Джекобс.
Если бы я когда-либо видел, как глаза человека грозили убийством, то увидел бы это тогда в глазах помощника капитана. Он шагнул в каюту, подняв для удара руку со сжатым кулаком. Один удар этой медвежьей лапы – и Муллиган Джекобс и все его ядовитое пламя потухли бы в вечном мраке. Но он не испугался. Как забившаяся в угол крыса, как гремучая змея во время преследования, не дрогнув, с насмешкой, он стоял лицом к лицу с разъяренным великаном. Более того! Он даже вытянул вперед навстречу удару свое лицо на искривленной шее.
Это было слишком даже для мистера Пайка: невозможно было ударить это тщедушное, исковерканное, омерзительное существо.
– Да, я смею называть тебя псом, – повторил Муллиган Джекобс. – Я не Ларри. Что ж, продолжай и ударь меня. Почему ты меня не бьешь?
А мистер Пайк не смел ударить это животное. Он, чья жизнь на море была жизнью погонщика скота на мясном рынке, не смел ударить этот исковерканный обломок человека. Клянусь, что мистер Пайк боролся с собой, убеждая себя, чтобы ударить. Я видел это. Но он не смог.
– Ступай! – приказал он. – Плавание еще только начинается, Муллиган. Ты у меня станешь ручным, пока оно кончится.
И лицо Муллигана Джекобса на искривленной шее подвинулось еще на вершок ближе, в то время как вся его сконцентрированная ярость, казалось, готова была вспыхнуть пожаром. Снедавшая его горечь была так велика и ужасна, что он не находил слов для ее выражения. И все, что он мог сделать, это хрипеть и харкать где-то глубоко в горле, так, что я бы не удивился, если бы он плюнул ядом в лицо помощнику.
И мистер Пайк повернулся и вышел из каюты побежденный, безусловно побежденный.
