А ветра не было. И ничего не случилось. «Эльсинора» приготовилась к худшему с оголенными реями и свернутыми парусами, кроме нижних топселей. Топсели, намокшие от дождя, неуклюже свисали с рей и шлепали, когда судно качало. Тучи рассеялись, день прояснялся, зеленоватый мрак перешел в серый сумрак, молнии прекратились, гром отдалился от нас, а ветра все не было. Через полчаса засияло солнце, гром время от времени рокотал вдали, а «Эльсинора» все еще покачивалась в полном штиле.
– Этого никогда нельзя знать заранее, сэр, – проворчал, обращаясь ко мне, мистер Пайк, – тридцать лет тому назад как раз на этом месте я потерял мачту в порыве ветра, налетевшем точно так, как сейчас.
В это время наступила смена вахт, и рядом со мной стоял мистер Меллер, пришедший сменить помощника.
– Это одна из самых скверных частей океана, – подтвердил он. – Восемнадцать лет тому назад это же произошло здесь и со мной. Мы потеряли половину своих мачт, двадцать часов стояли стоймя на бимсе, груз передвинулся к одному борту, и мы затонули. Я двое суток плавал в шлюпке, пока нас не подобрало английское судно. Ни одной из остальных шлюпок не нашли.
– «Эльсинора» прекрасно вела себя вчера, – весело заметил я.
– Ну, это были пустяки, – проворчал мистер Пайк. – Подождите, пока вы увидите настоящий шторм. Это поганое место, и кто-кто, а я буду доволен, когда мы отсюда выберемся. Я предпочел бы полдюжины ревунов мыса Горн одному здешнему. А что вы скажете, мистер Меллер?
– То же самое, сэр, – ответил тот, – те, юго-западные ветры – честны. Вы знаете, чего от них следует ожидать, но здесь ничего не предугадаешь. Лучшие капитаны могут споткнуться здесь.
– «Как я узнал… без всякого сомненья…», – напевал мистер Пайк из «Селесты» Ньюкомба, спускаясь по трапу.
Солнечные закаты становятся все более оригинальными и живописными у берегов Аргентины. Вчера мы наблюдали высокие облака, белые с золотом, разбросанные щедро и в беспорядке по западной части неба, в то время как на восточной стороне горел второй закат – быть может, отражение первого. Как бы то ни было, восточная часть неба была покрыта бледными облаками, бросавшими лучи млечного белого и голубого света на голубовато-серое море.
А накануне нас захватила великолепная вакханалия на западе. Опираясь на океан, целые ярусы облаков громоздились друг на друга, обширные и высокие, так что мы, наконец, увидели Большой Каньон, в тысячу раз превосходивший Колорадский. Облака приняли те же очертания слоистых, зубчатых розовых скал, а все углубления их заполнились опалово-голубыми и лиловыми тонами.
Морские указатели говорят, что эти удивительные закаты солнца объясняются пылью, высоко вздымаемой в воздухе ветрами, дующими в пампасах Аргентины.
А сегодняшний наш закат… Я пишу в полночь, сидя на койке, закутанный в одеяла и опираясь на подушки, пока «Эльсинора» нестерпимо болтается в мертвом штиле и крупной зыби, идущей из района мыса Горн, где, по-видимому, штормы бушуют непрерывно. Но наш закат… Его следовало бы изобразить Тёрнеру. Запад походил на зеленое полотно, по которому живописец разбросал крупные мазки серой краски. На этом зеленом фоне неба то рассыпались, то свертывались облака.
Но что за фон! Что за оргия зеленого цвета! Ни один оттенок его не был упущен в больших и малых промежутках между молочными, клубящимися облаками. Наверху зеленый – цвета нильской воды, затем, один за другим, и каждый с тысячью оттенков, голубовато-зеленый, коричневато-зеленый, серовато-зеленый и удивительнейший оливково-зеленый, который, тускнея, превратился в богатый, густой бронзово-зеленый цвет.
В это время остальная часть горизонта расцветала широкими розовыми, голубыми, бледно-зелеными и желтыми полосами. Немного погодя, когда солнце совсем спустилось, сгрудившиеся на заднем плане облака задымились винно-красным светом, который перешел в бронзовый и окрасил тусклые зеленые тона своим ярким отблеском. Сами облака вспыхнули всеми оттенками розового цвета, а к зениту веером потянулись огромные бледно-розовые полосы. Эти полосы быстро стали яркими, приняли вид розового пламени и долго горели в медленно сгущавшихся сумерках.
А несколько часов спустя, когда вся эта красота еще жила в моем мозгу, я услышал над головой рычание мистера Пайка и топот, и шарканье ног людей, перебегавших от каната к канату и натягивавших и накручивавших их. Приближался новый шторм, и, судя по тому, как убираются паруса, он уже недалеко.
Несмотря на это, сегодня на рассвете мы все еще болтались в том же мертвом штиле и шелковистой зыби. Мисс Уэст говорит, что барометр упал, но чего-нибудь серьезного уже нельзя ждать. Штормы налетают быстро. Хотя «Эльсинора» приготовилась к худшему, с обнаженными до верхних топселей мачтами, вполне возможно, что скоро она поднимет все паруса.
