Дуло целый день. И поднявшееся волнение сделало поведение «Эльсиноры» почти непереносимым. Единственным способом устроиться удобно было забраться на койку, окружив себя подушками, которые Вада подпер со всех сторон ящиками из-под мыла. Мистер Пайк, ухватившись за притолоку моей двери и широко расставив ноги, остановился на минуту и сказал, что для него это совершенно новый вид шторма. С самого начала он был совсем иной. Он налетел не по правилам – для этого не было причин.
Он задержался еще немного и словно невзначай (что при данной обстановке было до смешного ясно) высказал то, что бродило у него в голове.
Сначала он ни к селу ни к городу спросил, не проявляет ли Поссум симптомов морской болезни. Затем выразил свое негодование по адресу матросов, потерявших фок, и сочувствие парусникам, на долю которых выпала лишняя работа. Потом он попросил разрешения взять у меня почитать книгу и, цепляясь за мою койку, выбрал на моей полке «Силу и Материю» Бюхнера и тщательно заполнил образовавшееся пустое место сложенным журналом, как это всегда делаю я.
Но он все еще медлил уходить и, стараясь подыскать подходящий предлог, чтобы поговорить о том, о чем он хотел, начал рассуждать о погоде Ла-Платы. И все это время я старался угадать, что за всем этим кроется. Наконец, это выяснилось.
– Кстати, мистер Патгёрст, – заметил он, – не помните ли вы случайно, как мистер Меллер сказал, сколько лет тому назад его судно здесь потеряло мачты и потерпело крушение?
Я сразу понял, в чем дело.
– Кажется, восемь лет тому назад, – солгал я. Мистер Пайк проглотил и медленно переваривал мои слова, пока «Эльсинора» позволила себе трижды перевалиться на левую сторону и обратно.
– Какое же судно затонуло здесь восемь лет тому назад? – размышлял он как бы с самим собой. – Кажется, придется спросить мистера Меллера. Я что-то не могу припомнить.
Он поблагодарил меня с непривычной изысканностью за «Силу и Материю», из которой, как я хорошо знал, он не собирался прочесть ни строчки, и направился к двери. Здесь он снова остановился, словно пораженный новой и совершенно случайной мыслью.
– А не сказал ли он, что это было восемнадцать лет назад? – спросил он.
Я отрицательно покачал головой.
– Восемь лет тому назад, – повторил я. – Я это хорошо помню, хотя не знаю, почему вообще запомнил это. Но он так сказал, – продолжал я с еще большей уверенностью. – Восемь лет назад, я в этом убежден.
Мистер Пайк задумчиво посмотрел на меня и, подождав, пока «Эльсинора» на минутку выпрямилась, вышел из каюты.
Мне кажется, я проследил ход его мыслей. Я уже давно знал, что у него замечательная память на все, касающееся судов, офицеров, грузов, штормов и кораблекрушений. Он – настоящая морская энциклопедия. Несомненно также, что он проникся историей Сиднея Вальтгэма. До сих пор он не подозревает, что мистер Меллер – Сидней Вальтгэм и только хочет знать, не плавал ли мистер Меллер с Сиднеем Вальтгэмом восемнадцать лет тому назад на судне, погибшем на Ла-Плате.
А пока что я не могу простить мистеру Меллеру сделанного им промаха. Ему следовало быть осторожнее.
Ужасная ночь! Удивительная ночь! Спал ли я? Кажется, спал урывками, но клянусь, что слышал каждую склянку вплоть до половины четвертого. Потом наступила передышка – стало полегче. Не было уже этого упорного сопротивления ветра. «Эльсинора» двигалась. Я чувствовал, как она скользила, ныряла носом и вздымалась вверх. До сих пор она накренялась, главным образом, на левый борт, а теперь одинаково сильно раскачивалась в обе стороны.
Я понял, что случилось. Вместо того, чтобы продолжать лежать в дрейфе, капитан Уэст повернул судно тылом к ветру и теперь шел впереди него. Это означало, что шторм действительно очень велик, так как капитан Уэст менее всего хотел бы плыть в северо-восточном направлении. Но, во всяком случае, качка стала не такой резкой, менее неприятной, и я заснул. В пять часов меня разбудил шум волн, обрушившихся на борт, катившихся по главной палубе и ударявших в стену моей каюты. Через открытую дверь мне было видно, как вода переливалась вверх и вниз по буфетной, а из-под моей койки, по полу, пенясь, катилось с полфута воды всякий раз, как судно переваливалось на правый бок.
Буфетчик принес мне кофе, который я выпил, сидя среди ящиков и подушек и балансируя, словно эквилибрист. К счастью, мне удалось вовремя его допить, потому что ряд страшных толчков сбросил все книги с одной из моих полок. Поссум, забравшись под защищенный борт моей койки, визжал от страха, когда море грохотало и гремело и когда на нас посыпалась лавина книг. А я не мог не усмехнуться, когда меня ударила по голове «Картонная корона», а перепуганного щенка – «Что не ладно на свете?» Честертона.
– Ну, что вы об этом думаете? – спросил я буфетчика, помогавшего приводить в порядок книги.
Он пожал плечами, и его живые, косые глаза казались еще живее, когда он ответил:
– Я часто видел так. Я старый человек. Я часто видел хуже. Слишком много ветра. Слишком много работы. Проклятая погода.
