В каютах весь день горят лампы. Мистер Пайк больше не заводит граммофона, а Маргарет не подходит к пианино. Она жалуется на то, что у нее всюду синяки и все болит. Я так налетел на стену, что вывихнул себе плечо. Вада и буфетчик хромают. Единственное место, где я могу устроиться с комфортом, – это моя койка. В ней я так укреплен ящиками и подушками, что самая дикая качка не может меня выбросить из нее. За исключением часов еды и небольших прогулок по палубе для моциона и воздуха, я лежу и читаю по восемнадцать-девятнадцать часов в сутки. Но непрерывное физическое напряжение крайне утомительно.
Невозможно себе представить, что должны испытывать бедняги на юте. Бак уже несколько раз заливало водой, и все в нем промокло насквозь. Помимо этого, они ослабели, и для того, что обычно могла бы сделать одна вахта, требуется участие обеих. Таким образом, они проводят на залитой водой палубе и на обмерзших реях столько времени, сколько я провожу в своей теплой, сухой койке. Вада говорит, что они никогда не раздеваются, а ложатся в свои мокрые койки в непромокаемых плащах, высоких непромокаемых сапогах и мокром белье.
Достаточно видеть, как они ползают по палубе или по снастям. Они действительно слабы. У них ввалившиеся щеки и землисто-серая кожа, а под глазами огромные темные круги. Предсказываемые мистером Меллером болячки и трещины покрывают их руки. То один, то другой, а иногда по нескольку человек сразу ложатся на койку на день-два из-за ушибов или от общей слабости. Это означает увеличение работы для других, поэтому те, кто еще держится на ногах, нетерпимы к больным, и матросу должно быть уж очень плохо, чтобы его не вытащили на работу его же товарищи.
Я не могу не поражаться Энди Фэю и Муллигану Джекобсу. Как они ни стары и тщедушны, просто невероятно, что они могут переносить. Кстати, я не могу понять, почему вообще они работают. Я не могу понять, почему каждый из них работает, повинуясь в этом ледяном аду Горна. Потому ли, что страх смерти не позволяет им бросить работу и принести нам всем смерть? Или же потому, что они рабы с психологией рабов, до такой степени привыкшие повиноваться своим хозяевам, что отказ от повиновения превышает их умственные способности?
Между тем, большинство из них через неделю после прихода в Сиэтл наймутся на другие суда, отправляющиеся к Горну. Маргарет объясняет это тем, что моряки забывчивы. Мистер Пайк согласен с ней. Он говорит, что за неделю юго-восточных пассатов в Тихом океане они позабудут, что когда-либо ходили вокруг Горна. Я удивлен. Неужели они настолько глупы? Неужели страдания не оставляют в них никаких воспоминаний? Неужели они боятся только непосредственной опасности? Неужели они не заглядывают вперед, дальше завтрашнего дня? В таком случае они, действительно, должны быть там, где они находятся, и не заслуживают лучшего.
Они
Но ничего не было слышно, и, движимый любопытством, я влез в свои непромокаемые сапоги, меховую куртку и непромокаемый плащ, надел зюйдвестку и перчатки и вышел на палубу. Мистер Пайк, уже одетый, опередил меня. Капитан Уэст, который в бурную погоду ночует в командной рубке, стоял в дверях, откуда свет лампы лился на перепуганные лица матросов.
Обитателей средней рубки не было, но все обитатели бака, за исключением Энди Фэя и Муллигана Джекобса, как я потом узнал, прибежали на ют. Энди Фэй, принадлежавший к находившейся внизу вахте, спокойно остался в своей койке, а Муллиган Джекобс воспользовался случаем, чтобы проскользнуть на бак и набить себе трубку.
– В чем дело, мистер Пайк? – спросил капитан Уэст.
Прежде, чем помощник успел ответить, Берт Райн сказал, усмехаясь:
– На судне дьявол, сэр!
Но его усмешка явно была лишь попыткой показать безразличие, которого он не ощущал. Чем больше я об этом думаю, тем больше удивляюсь тому, что такие мужественные люди, как висельники, были испуганы происшедшим. Но испуганы они были все трое так, что побросали свои койки и драгоценные минуты отдыха.
