— Но я не управляю. — Он посмотрел на меня снисходительно. — Я советую. Меня так и называют — Советник. Окончательное решение принимает Командующий, причём не единолично, он обсуждает это с широким кругом людей.
— Без разницы. — На самом деле я не знала таких подробностей, но мне удалось не показать своего удивления. — Они делают то, что скажете вы.
— Хорошо. Ты считаешь мои советы неправильными?
— Скорее бесчеловечными. Мы-то не машины, которые тупо выполняют поставленные задачи! У нас есть чувства! Вы их не учитываете.
— Я просчитываю идеальную программу для вашего выживания. Мне поставили именно такую задачу. Например, закон, по которому каждая семья обязана завести минимум двоих детей — необходимость, чтобы ваша популяция не сократилась. Чтобы поднять демографический уровень как можно быстрее, вы должны рожать больше: минимум троих. Но этот совет отклонили.
Я молчала. Сегодня просто день открытий.
— Представь, что эта миссия легла на твои плечи: ты проснулась в бункере, ты отвечаешь за несколько тысяч человек. Тебе нужно о них заботиться: дать крышу над головой, пищу, воду, лечить, если заболеют. А главное — сохранить вашу цивилизацию. Нет, не сохранить, а приумножить! Ведь даже если выжившие есть во всех бункерах, это лишь малая часть людей, живших на Земле до эпидемии. Так как ты будешь действовать?
— Не знаю. — Мой голос еле прорывался, по щекам катились слёзы. — Я плохо соображаю, мне что-то вкололи, мысли путаются.
— Подумай об этом, когда сможешь. Я с удовольствием выслушаю твои предложения. Подобное не запрещено правилами. — Снова снисходительная улыбка. — Беседовать с тобой довольно интересно.
— Не могу сказать тоже самое о вас.
В комнату вошла конвоир — совсем молоденькая девушка, старше меня года на два. Она поглядывала на меня с некоторой брезгливостью и, похоже, испугом? Грубо застегнула наручники и толкнула в спину к выходу. По коридору мы шли молча. И лишь заперев меня в камере, она подала голос:
— Если тебе не нравилось в поселении, почему просто не ушла? Зачем устроила цирк с пикником у озера? Вас искали две недели! Две недели люди после восьмичасовой смены собирались группами и прочёсывали местность до поздней ночи! А родители? Вы о них подумали?
Я покусывала пересохшие губы. Откуда ей знать, чего мне это стоило? И сколько слёз я выплакала, думая, что никогда не увижу маму и брата?
— Ты думаешь, нас бы просто так отпустили? — спросила я.
— Да кому вы нужны?! Хотелось сдохнуть в чистом поле — пожалуйста! Здесь никто никого не держит насильно.
Я смотрела на неё с недоверием. Нет, Долине нужны люди, рабочие руки. Нельзя просто так взять и уйти. Она врёт. Чтобы добить меня, чтобы я почувствовала себя виновной. Но ничего подобного я не ощущала. Разве что сожаление из-за Юрки. Я могла его убить, если бы не ослабла так сильно.
Тёма так и не пришёл. Предал меня. Утром мне снова сделали укол, девушка-конвоир небрежно поставила на стол железную миску с размазнёй непонятного цвета. Аппетит отсутствовал, несмотря на слабость. Я выпила полстакана воды и с полчаса лежала на кровати, пялясь в потолок и ни о чём не думая. Потом за мной пришли.
Зал суда битком забит, всё поселение сбежалось, не иначе. Не каждый день выносят приговор ведьме. Я пробежала глазами по рядам: мама с Антоном, у неё красные, опухшие от слёз глаза, она часто прикладывала к ним клетчатый носовой платок. В мою сторону они не смотрели. Тёма сидел через два ряда, я встретилась с ним взглядом, он сразу опустил голову. Я с трудом разбирала, что говорил судья, звуки сливались в сплошной гул, изредка прерывающийся басом Командующего.
— Так у вас нет претензий к Анне Кудряшовой? — Судья, строгая на вид женщина, обратилась к Юрке.
— Нет. Она была растеряна и поступила так, как поступила бы любая мать — бросилась на защиту своего ребёнка.
Я облегчённо вздохнула. Тут Тёма не наврал, по крайней мере меня не обвиняют в покушении на убийство.
— Но мы все прекрасно понимаем, что Совет не может подвергать поселение такой опасности. В нашем сообществе нет и не будет места для сверхсуществ. — На трибуне уже Командующий. — Посему Анна Кудряшова должна пройти процедуру излечения прямо в зале суда.
Гул нарастал, лица смешались в одно разноцветное пятно, я моргнула, но так и не смогла сфокусироваться. Чувство страха, словно змея, обвивало шею, не давая вздохнуть. Дверь открылась, по проходу вдоль рядов семенил седой мужчина, что-то зажав в руке. Он приблизился ко мне, я дёрнулась на стуле, меня крепко зажали с обеих сторон конвоиры. Мужчина склонился, несмотря на полностью седую голову, он не казался старым, лет сорок пять максимум, бледный, с красным отпечатком на переносице, наверно, от очков. В руке шприц с прозрачной жидкостью.