Я продолжала сопротивляться, и они никак не могли меня усмирить. Рука со шприцем маячила у предплечья, я видела, как подрагивают пальцы — он боялся меня. Меня, измождённую женщину в наручниках, прижатую к старому стулу двумя амбалами. Хотелось истерично захохотать во всё горло. Игла вонзилась в плоть, заставив меня зажмурить глаза. Лишь через вечность я почувствовала слабую боль, рекой устремляющуюся по венам. Меня отпустили. По залу пронёсся вздох и наступила тишина. Волосы растрепались, я вскинула голову, чтобы убрать их с лица. Внутри всё горело, будто кто-то бросил зажжённую спичку в пищевод, я еле успела наклониться вправо, как содержимое желудка фонтаном вылетело наружу. Успела увидеть, что Тёма вскочил со своего места, и потеряла сознание.
Снова белый потолок, белые стены. Больница. Я открыла глаза и тут же зажмурилась — слишком ярко. За окном вовсю светило солнце. Тело ломило, внутри пустота, словно выпотрошили все внутренности. Я погрузилась в свои мысли, надеясь найти дорогу к источнику. Но его больше нет. Только пустота. Вытянула перед собой руки, пытаясь ощутить хотя бы слабый импульс… Ничего. Они лишили меня дара. Они не имели права. Он принадлежал мне и только мне. Я такой родилась, я даже не успела понять, какой силой обладаю. Я заплакала. Сначала беззвучно, потом в голос. Каталась по кровати, сминая простыни, и кричала так, что закладывало уши. В палату влетела медсестра, что-то снова мне вколола. Я не сопротивлялась. Уже всё равно.
— Вам плохо? — В голосе послышалось искреннее сочувствие. — Болит где-то?
Я неопределённо качнула головой. Как ей объяснишь?
— Мы понаблюдаем за вами несколько дней, и вы сможете вернуться домой, — она неуверенно улыбнулась. — Что вы чувствуете?
— Давай, я вырежу тебе глаза и спрошу, что ты чувствуешь? — Меня переполняла злость, я понимала, что эта девчонка ни в чём не виновата, но чувствовала необходимость выплеснуть яд. Я сжала её тонкое запястье, она резко выдернула руку и с воплями бросилась к двери.
Минут через пятнадцать в палату зашёл тот мужчина из зала заседания. Седой.
— Зачем Маришку напугала? Она всего неделю работает, — по-отечески пожурил он меня, взяв за руку. Я отвернулась к стене. — Тебе полегчает со временем. У нас не было другого выхода. Теперь ты — одна из нас. Привыкнешь.
Я вырвала руку:
— Будьте вы прокляты!
— Несколько дней назад я бы испугался, — усмехнулся он и похлопал меня по плечу. — Мы не враги тебе. Когда-нибудь ты ещё спасибо скажешь, что излечили тебя от этой дряни.
— Будьте прокляты! — повторила я, вложив в эту фразу всю свою душу.
В больнице меня продержали ещё неделю. Физически я чувствовала себя сносно, голова прояснилась, слабость прошла, хотелось поскорее выбраться из этих белых стен. Хотя возвращаться домой желание не было. Как и видеть Тёму. Но именно он пришёл забрать меня после выписки. Мы оба чувствовали себя неловко. Он не знал, что сказать, я не хотела слышать его голос. От больницы до дома — минут десять, Тёма пару раз пытался взять меня за руку, но я не давалась. Когда мы подошли, он забежал вперёд и галантно открыл передо мной дверь. Смущённо улыбнулся. Я молча прошла мимо. В комнате светло, подняла глаза к потолку — лампа. Не свечи. Удивлённо оглянулась.
— Я поставил солнечные панели, — гордо сообщил Тёма. — скоро во всех домах проведут электричество.
Из детской вышла мама с Ваней на руках, и на моём лице впервые за последние дни появилось подобие улыбки. Она передала его мне, я прижала к себе сладко сопящий кулёчек и едва не расплакалась от счастья. У меня остался только он — моя плоть и кровь, единственный, кто не предал меня и не отвернулся.
— Ну, я пойду, не буду вам мешать. — Мама неуклюже попыталась меня обнять, боясь встречаться со мной взглядом. Тёма пошёл её провожать, а я скрылась в детской. Никак не могла налюбоваться на моего мальчика, как же я соскучилась!
Через несколько минут заглянул Тёма:
— Есть хочешь?
Я напевала Ване песенку и еле заметно мотнула головой в ответ.
— Ань, нам надо поговорить.
— О чём? — подняла на него глаза. — О том, почему ты предал меня?
— Не говори чушь! Я всегда был на твоей стороне.
— Ты не помог мне сбежать. Даже не попытался.
— Потому что это невозможно, мы бы только усугубили ситуацию. Ты хотела, чтоб нас обоих посадили, а Ваню отдали в другую семью?
— Ты оставался на воле! У тебя была тысяча возможностей мне помочь, придумать что-нибудь! Ты мог обратиться к отцу в конце концов!
— Ага, ещё и его под трибунал подвести! Думаешь только о себе! — Он уверен в своей правоте, ни капли раскаяния. А я ещё надеялась, что он хотя бы попросит прощения. Тёма не унимался: — Никто не собирался тебя казнить! Побег — не преступление! Это ты вбила себе в голову, что тут тюрьма! Мы могли спокойно уйти!
Понятно, ему уже прочистили мозги.
— По-твоему, то, что они сделали со мной — пустяк? — я говорила сквозь зубы, больше всего хотелось броситься на него с кулаками. Он не понимал, что я чувствую. Никогда не понимал.
— А что с тобой сделали? Ты вроде цела и невредима!