Мятежники полностью

– Ну и что это доказывает, Сергей Иванович? Что доказывает? Что Священное Писание не чуждо вам, и время свое вы проводите, в переводах упражняясь?.. Русский солдат не таков, как вы, он чужд религии, и переводы ваши не способны помочь ему.

– Русский солдат религиозен, подпоручик. Простите, но я четырнадцать лет в службе, и я знаю…

– Нет! Попы обманывают народ, говоря, что нет власти не от Бога. Вы давеча говорили про Лисаневича, он тирану служил оружием, церковь же – крестом… И Филарет ваш такой же. Даже ежели вы правы, и русский солдат религиозен, все равно выписки сии ничего не доказывают.

– Но церковь и вера – вещи разные. Доказывает это, что вера может помочь нам… в деле нашем, она сделает солдат нашими союзниками. Если хотите знать мое мнение, господа, без веры любое дело окончится плохо… Даже и начинать не надобно.

Он достал из шкатулки еще одну книгу, французский перевод Библии, открыл на заложенной странице. Прочел про себя, переводя мысленно, затем вслух, уже по-русски:

– В правление правителя разумного все в государстве его будет разумно… Каков правитель народа, таковы и слуги его, и каков градоначальник, таковы и жители города сего. Царь ненаученный пагубен народу… И вот еще, господа…, – Сергей перевернул несколько страниц. – Господь предложил тебе огонь и воду, на что хочешь прострешь ты руку свою. Перед человеком жизнь и смерть, и чего он пожелает, то и дастся ему.

Павел Иванович Пестель нервничал. Это не был нервический припадок – припадки, он знал, приходили в последнее время часто, но проходили быстро. Им владел страх, сковывавший мысли и не дававший воли чувствам – и страх этот ощущал он впервые за тридцать два года своей жизни. Поводом же для страха была его ссора с Алешей Юшневским, пять дней тому назад, в Тульчине. Юшневский многие годы был верным другом и советчиком, обличенным, ко всему прочему, немалою властью генерал-интенданта.

– Ты запутался, Поль, в денежных делах своих, – сказал Юшневский, отводя глаза. – До казенных денег я не дам тебе коснуться, и не проси меня… Я не хочу в сем участвовать…

В глубине души Пестель понимал, что Алексей прав: добывая деньги для дела, он заигрался. Приближался инспекторский смотр, а он, полковой командир, не имел возможности дать отчета в расходовании полковых сумм. Но со смотром еще можно было что-нибудь придумать, как-то вывернуться. Тяжелее было другое: презрение к себе, которое он прочитал в глазах Юшневского.

Пестель корил себя за собственную неосторожность: подчиненный его, капитан Майборода, которому он верил как себе и принял в общество, оказался банальным вором. Деньги, потребные для дела, он попросту украл.

Вспоминая Майбороду, Пестель тяжело вздыхал. Капитан всегда казался ему слепым фанатиком, которому стоит только приказать… Теперь же приходилось признать: от фанатизма до предательства – один шаг.

Сколько вокруг него таких же, слепо верящих? Все они отвернутся, почувствовав власть, более сильную, чем его. Власть денег, власть высоких чинов, власть иной, более соблазнительной и модной идеи… Майбороду Пестель ныне услал в дивизионную квартиру, окружил толпою соглядатаев. Но веры этим соглядатаям не было… все они были такими же фанатиками.

Поэтому следовало немедленно уничтожить компрометирующие документы – по крайней мере, те, что были на виду. Что делать с делом своей жизни – с «Русской Правдой» – Пестель еще не решил. Но твердо знал, что уничтожить ее рука у него не поднимется – это было равносильно самоубийству. Пока он приказал денщику спрятать рукопись в бане.

Пестель тяжело закашлялся: ко всему, еще в Тульчине он заболел, да так, что едва назад в Линцы доехал. Это не была простая простуда. Кашель день ото дня становился сильнее, появилась кровь. Следовало обратиться к лекарю, но даже и на это не хватало сил, грустные мысли и страх мучили неотвязно.

В дверь постучали; Пестель, вяло перебиравший бумаги и погруженный в свои мысли, стука не услышал. Но стук повторился снова, дверь отворилась, и в комнату вошел Мишель Бестужев-Рюмин. Меньше всего Пестель желал видеть его сейчас. Перед мальчишкой этим он не хотел показывать свою слабость. Быстро скомкав попавшие под руку листы писем, Пестель бросил их в камин.

– Здравствуй, Миша, – сказал он.

– Зачем? – Мишель, не поздоровавшись, оторопело глядел на горящие в камине листы. – Что случилось?

Не ответив, Пестель взял еще один листок; его постигла участь первых.

– Зачем, Поль?… – повторил Мишель свой вопрос.

– Да ты садись… – Пестель, кашляя и закрывая рот платком, дабы Мишель не увидел крови, указал ему на стул. – Бумаг много скопилось… Решился сжечь ненужное, а ты уж невесть что подумал… – Пестель коротко рассмеялся. – Рассказывай…