– Батюшка против был. Сказал, что ежели не пойду в военную службу – проклянет. Потом в кавалергардах был, в семеновцах. Почти офицером стал уже. А тут – история наша случилась, и все надежды мои рухнули. Я понял тогда – беда моя в том, что выбора у меня нету. Я – батюшкин сынок, государев слуга, себе не принадлежу. Располагать мною можно по своему усмотрению. Как его величеству угодно будет, так я и жить должен. Не хочу я так жить, и не буду. Свободен быть хочу и жизнь свою строить, не вопрошая никого.
– Вот оно что … – задумчиво выговорил Пестель. – И что, господин подполковник поддерживает вас в ваших мыслях?
Мишель несколько смутился.
– Он… он тоже так мыслит.
Пестель откинулся на спинку кресла, заложил ногу за ногу и взял со стола чубук.
– Не думаю, – сказал он, закуривая. – Я с ним некогда очень знаком был. Вот любить ближнего – это да, это по его части. Но себя любить – не уверен. Хотя… много времени прошло. Судя по мыслям вашим, вы весьма честолюбивы, прапорщик. Скажите прямо: вы ведь известным желаете стать? Прославиться, так сказать… Ведь если идти в ваших рассуждениях до конца, то путь свободного человека – это путь человека государственного, министра, президента, если хотите.
«Страшный человек, – подумал Мишель, – мысли читает». Он вспомнил Сережины слова о том, что врать нельзя, и честно кивнул головой.
– Я понимаю вас, прапорщик, сам таким же был, и весьма недавно. Славы наполеоновой хотелось. Да и сейчас мыслю: великий человек был, не так ли?
– Так, господин полковник. Он жить умел. Оттого и знаменит стал.
– Нет, не от того… – полковник отрицательно покачал головой. – Кроме умения жить здесь нужно еще кое-что. Решительность, к примеру, удачливость, умение переступить и через себя, и… через других. И… так сказать… нежелание связывать себя серьезными узами, в том числе и узами дружбы. И от сего вопрос к вам имею.
Мишель слушал внимательно, боясь упустить самое важное.
– Спрашивайте, господин полковник.
– Ну а правильно ли я понимаю, что друга вашего вы ступенькой мыслите к славе своей? Ведь кому вы нужны без него? Он – подполковник, к нему прислушиваются. Даже я отказать ему не могу. А сами вы…
Мишель вскочил. Пестель мимолетно позавидовал легкости его движений.
– Вы, вы… Вы не смеете…
– Сядьте, – лениво сказал полковник, явно наслаждаясь произведенным эффектом, – Не я к вам пришел, а вы ко мне. К тому же, мы ведь рассуждаем с вами чисто теоретически, не правда ли? Впрочем, вы нравитесь мне, прапорщик.
Мишель сел, глядя в пол.
– Вот так-то лучше, – сказал полковник просто. – Должен вас предупредить, друг мой: здесь не казарма и не министерство иностранных дел. Здесь заговор, военный заговор. С целью ниспровержения существующего порядка. Это опасно, уверяю вас.
Он вдохнул табачный дым, придвинул к Мишелю четвертушку бумаги.
– Пишите, прапорщик.
Мишель покорно, не спрашивая, что предстоит писать, взял перо.
– Пишите: Я… дальше имя и чин свой пишите… клянусь хранить вверенную мне тайну. В сем порука – мое честное слово. Написали? Подпишите теперь. И число поставьте.
Полковник взял из рук Мишеля расписку, открыл ящик стола, спрятал. Потом вынул из ящика пистолет.
– Вот, всегда с собой ношу, на всякий случай. Так что ежели донести решитесь… пулю в лоб я вам обещаю. И вот еще что…
Полковник пошарил рукой в складках лежавшей на спинке стула шинели. Вынул из потайного кармана маленькую склянку, положил на ладонь, поднес близко к глазам Мишеля.
– Что это?
– Это яд, молодой человек. На случай, ежели, что не так случится. И вам приобресть советую. Завтра в полдень жду вас в Контрактовом доме… вместе с господином подполковником.
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
В дверях, когда Мишель уже перешагивал порог, полковник окликнул его.
– Еще одно слово, прапорщик! Зачем господин подполковник нужен вам – я понял, но вы-то ему зачем?
В глазах у Мишеля потемнело.
– В кодексе наполеоновом записано право на частную жизнь. Позвольте не отвечать вам, господин полковник.
– Я понял вас. Вопросов больше не имею.
Полковник кивнул Мишелю головой, прощаясь. Когда за дерзким прапорщиком закрылась дверь, он достал из ящика расписку и, не глядя, бросил в огонь.
В тот день Мишель пришел на квартиру, которую они с Сергеем снимали, поздно. На Подоле для них не хватило места, и пришлось довольствоваться предместьем Куреневкой. От Подола Куреневка была далеко, следовало нанять извозчика. Но Мишель не хотел возвращаться сразу, и пошел бродить по городу.
«Друга вашего вы ступенькой мыслите к славе своей», – вспоминал он слова полковника. Конечно, в тот момент он должен был встать и уйти. Но
