Не предложив гостю даже стула, денщик скрылся. Мишель нашел под столом табуретку, уселся. Полковника Пестеля, с которым ему теперь предстояло разговаривать, он смутно помнил по Петербургу. Впрочем, тогда он был не полковником, а всего лишь поручиком, по возрасту же вряд ли был старше, чем сам Мишель – ныне. Мишель вспомнил, что кавалергарды говорили о Пестеле с уважением, понижая голос. Теперь же, и об этом вчера ему сказывал Сережа, Пестель командует во второй армии Вятским полком, командир очень строгий, спуску никому не дает. Еще Сережа говорил, что умен полковник как никто, что ежели соврешь ему – тут же поймет и не простит.
Ровно через полчаса дубовая дверь открылась.
– Входите, – пригласил Пестель.
Полковник был одет по форме и даже при шпаге. Мишель переступил порог и вытянулся во фрунт.
– Здравствуйте, прапорщик, – официально, почти грубо сказал полковник. – Звать вас как?
Мишель представился. Полковник внимательно разглядывал его: почти новый офицерский мундир, вставшие крылышками над плечами тощие эполеты, начищенные до блеска сапоги.
– Недавно в офицерах? – спросил он, не сводя взгляда с мундира.
– Второй год, господин полковник.
– Два года – это много. Почему шарф не по форме? На нижней пуговице должен быть. Поправьтесь, прапорщик.
Полковник демонстративно отвернулся. Мишель оглядел себя: офицерский шарф, который он так и не научился правильно завязывать, болтался кое-как, смешно висел под животом. «Сережа… Смотрел же с утра. Как мог не заметить?», – подумал он. Судорожно затянул шарф, так, что перехватило дыхание, снова вытянулся.
– Простите, господин полковник. Впредь не повторится.
Полковник вновь осмотрел его.
– Так-то лучше. Я слушаю вас. Зачем пожаловали?
Мишель широко открыл глаза и, уставившись в стенку поверх его головы, браво выпалил:
– Господин подполковник Муравьев-Апостол приказали явиться к вашему высокоблагородию!
– Садитесь.
Мишель неловко сел на край стула, не удержал равновесия, едва не упал. Все слова, которые он с утра хотел сказать этому человеку, враз улетучились. Он поймал себя на мысли, что желает только одного: поскорее выбраться отсюда. Полковник поймал его взгляд, протянул через стол руку. Мишель пожал ее без энтузиазма.
– Ну, простите, простите меня, – полковник улыбнулся одними губами, отстегнул шпагу и поставил в угол. – Не люблю беспорядка. Беспорядок в одежде есть признак беспорядка в мыслях.
Он позвал денщика, будто специально притаившегося за дверью для этого случая. В ту же минуту на столе оказался разлитый по чашкам чай, в центре стола появились конфеты на серебряной тарелочке. Полковник длинными, тонкими пальцами взял конфету, положил в рот.
Полковник продолжал улыбаться, и Мишелю показалось, что он говорит искренне.
– Грешный человек, люблю сладкое. Да вы успокойтесь, успокойтесь. Ваш друг, который приказал вам ко мне явиться, дал вам отличную рекомендацию. Так что я рад знакомству.
Лицо полковника вдруг стало сосредоточенным.
– Не скрою, прапорщик, мне было интересно встретиться с вами. Ваш друг давеча рассказывал мне, что принял вас… в наше
– Я убежден, – заговорил вдруг Мишель, сам поражаясь своей смелости и слушая себя будто со стороны, – убежден, что в теперешнем своем состоянии Россия еще долго будет несчастна.
– Несчастна? Отчего? Мы победили Наполеона, наш государь – спаситель отечества, кумир Европы. Может, в вас говорит уязвленное самолюбие? Вы ведь семеновец бывший, и тоже пострадали.
– Вы отчасти правы, господин полковник, – Мишель вдруг почувствовал, что входит в раж. – Я уверен, что счастье целого народа может быть составлено только из счастья каждого человека, в том числе и моего собственного. Позвольте, я объясню. В Писании сказано: «Люби Бога и люби ближнего своего как самого себя». Следует из сего, что любить ближнего без любви к себе никак нельзя. И оттого Россия несчастна, что люди себя самих любить не умеют…
Пестель внимательно смотрел на прапорщика. Мысль его показалась ему дерзкой, но, по сути правильной. Полковник любил дерзость в мыслях, это было созвучно его собственной душе. «Надо запомнить, – подумал он, – красиво».
– А вы умеете себя любить, прапорщик? – спросил он с неподдельным интересом.
– Полагаю, что умею, господин полковник. Сызмальства я мечтал быть полезным моему отечеству, хотел быть дипломатом. Предрасположенность имею к убеждению других.
– Так отчего ж не стали?
