– Пойдем в дом, холодно, – Матвей не нашел ничего смешного в словах брата.
Сергей рассеянно заглянул в переписанные рукою Мишеля ноты, поднял руку, начал выстукивать ритм по ободранной столешнице.
– Та. Та-та-та-та…
Матвей заглянул в ноты.
– Да, красиво…
– Та-та, та-та-та… нет, тут ошибка у него… Сейчас, Матюша…
Сергей быстро подошел к фортепьяно, приподнял крышку, пробежал пальцами по клавишам…
– Конечно, ля-диез! Ах, Мишель!
– Да он хвастун и фанфарон известный… Помнишь, как он про своего папеньку-городничего врал? Будто бы он там, в глухомани своей, готический замок строит?
– Так ведь и строит. Мишель говорил, что башня уже готова… Все зовет меня съездить посмотреть…
– Вот уж радость, – усмехнулся Матвей, – ехать за тысячу верст.
– Да, Мишель в глуши вырос…
– И это в нем до сих пор заметно. Ты объяснил ему, что красное вино залпом не пьют?
– Да, он был очень удивлен: даже спорить пытался… Ничего, Матюша, этикету научить можно, это все пустяки. У Мишеля сердце есть, он сострадать умеет: это гораздо дороже стоит.
– Да, сердце у мальчишки доброе… Но дурак, ведь, дурак… Что на уме – то и на языке. А это очень опасно, Сережа…
– Боишься, донесут?
– Кто чужой услышит – донесет, конечно. Ведь мальчишка-то кричит о таких вещах, о которых у нас пристало рассуждать только самым наивысочайшим особам, да и то с оглядкой. А он, прапорщик, фитюлька, городничего сынок – речи произносит о конституции! Да еще ничего в этом не понимая! Карамзина читает?
– Читает, Матюша. Чувствительный очень.
– Послушай, Сережа, – медленно начал Матвей, тщательно подбирая слова, – я не знаю, что с тобой происходит, но чувствую, что ты находишься в величайшем ослеплении – прежде всего насчет себя самого. Я понимаю: жизнь батальонного командира в эдакой глуши – не сахар, офицеры твои добрые ребята, только знать ничего не хотят, кроме службы, водки и картишек… Ты здесь один, тебе тяжело, скучно, тоскливо… Так?
– Так. Если бы не Мишель – я бы здесь давно от тоски помер.
– С тоски, от одиночества, от скуки – сам знаешь – очень легко глупостей наделать… Тем более, что ты у нас человек добрый, даже не просто добрый, а одержимый собственной добротой… Мне иногда кажется, что ты любить не умеешь, потому что можешь только жалеть…
– Все так, Матюша. Я любви без жалости не понимаю…
Брат сидел рядом, совсем близко, достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться его печального лица. Матвей молча смотрел на знакомые с детства брови, глаза, родинку на виске… Все это было привычным, как строки Стерна, как луна на небе, как крики лягушек в болоте за домом, как весенний день для взрослого человека, умудренного опытом, давно забывшего свои детские восторги…
– Пожалей меня, Сережа, – неожиданно произнес он, – не меньше, чем Мишель, я твоей жалости достоин… Батюшка желает, чтобы я взял на себя все хлопоты по имению, оставив ему токмо заботы о меню, празднествах и приеме гостей… Он меня в Хомутце запрет, я это чувствую!..
– Как запрет, что ты говоришь? – рассеянно переспросил Сергей.
– Он мечтает иметь в лице моем честного управляющего, что будет работать на него без всякого жалования… Во мне он видит не сына, а слугу… В имении один взвоешь: надо жениться – а на ком? Куда не посмотришь – везде тоска. 30 лет уже – а что с того? Завишу от него, как младенец от капризной и злой кормилицы…
– Ты теперь человек вольный: уезжай в Петербург, развей тоску свою. Кстати, и Пестель тебя о том же просит…
– Никуда я раньше лета не уеду, в Хомутце дел полно: если бы не… хандра моя, я бы и к тебе не приехал, сам знаешь… Поеду, ежели папенька соизволит в родовой замок прибыть: без хозяйского глаза людей оставлять нельзя, старосте нашему я не доверяю – он при Синельниковой еще служил. Я бы его давно от должности уволил, да боюсь, что хуже сделаю.
Матвей уже хотел заговорить о ценах на зерно, о повсеместном оскудении, опустении и обнищании, но сдержался – Сергей не любил таких разговоров. Он тратил много больше своего жалования – а разница приходила из Хомутца.
– Никита! – громко позвал Матвей.
Заспанный слуга возник на пороге.
– Чего изволите?
– Гнедую мне оседлай. – Матвей обернулся к брату, – поедешь со мной, прокатимся? – Сергей отрицательно качнул головой. – Никита! – грозно рявкнул Матвей. – Рот закрой, муха влетит! да что же это у тебя – постель стоит неубранная? Михаил Павлович уехал уже…
– Так Сергей Иванович не приказывали… – начал оправдываться Никита, зевая.
– Оставь его, – произнес Сергей, – он тут не при чем, это я приказал пока не убирать…
– Оне приказали не убирать! – подтвердил Никита, тараща глаза.
Матвей махнул рукой и вышел из комнаты.
– Ша-а-а-а-гом а-арш!
Пятая мушкетерская рота Черниговского полка маршировала на плацу. Плац, утоптанный до белизны, окружали низенькие грязные домишки, покосившиеся, посеревшие от дождя и снега деревянные заборы, кучи мусора.
Подъезжая к площади, Матвей услышал слова команды, нестройный топот ног, хриплую, отрывистую брань.
