– Знаю, знаю сего офицера. Однокашник мой… по Пажескому корпусу. Товарищ, так сказать, детских игр.
Он дотронулся пальцем до висевшего на груди корпусного значка, белого мальтийского крестика на красном фоне, бережно протер его рукавом. Мишель вспомнил: такой же значок он видел у Норова.
– Решительный человек Вася: самого великого князя на дуэль вызвал, за то и сослан в армию. Я видел его недавно, он очень горд был сим обстоятельством. Но только… зря вы на него рассчитывали… Не пойдет он с вами.
– Но отчего же не пойдет?
– Оттого что пылок, но труслив. Я серьезным был с юности, занимался прилежно, не дерзил по-пустому, а он – легкомыслен. В корпусе, бывало, нашалит, надерзит воспитателям, а потом извиняется, прощения просит. Да так настырно, что не отвяжется, пока не простят. Вот и сейчас, тайком от вас, высочайшее прощение себе выпросил…
Пестель покопался в ящике стола, вынул оттуда пачку императорских приказов.
– Смотрите. Прощен, произведен в подполковники, переведен в другой полк. Две недели назад.
Мишель покраснел.
– Я сего не знал …
– Ну, ежели не знали, мне поверьте. Впрочем, дорогой друг, можете прервать свой рассказ.
Пестель достал из стола пачку писем.
– Вот, извольте взглянуть.
Мишель глянул на письма – и обомлел. Одно из них он писал сам – князю Волконскому, прося поддержки. Второе письмо было Сережино, к Давыдову, о том же самом. Ни Волконский, ни Давыдов тогда не ответили, и они с Сережей еще удивлялись их молчанию.
– Вот, еще извольте взглянуть. Господин Якушкин пишет мне, предупреждает, чтоб я глупцам не доверялся.
– Так вы… знали все? Вы знали? – Мишель был вне себя от возмущения.
– Знал, – улыбнулся Пестель. – Почти все. Про Васю вот только не знал.
– Но зачем же вы тогда?…
Пестель стал серьезным, лицо его побледнело, губы дрогнули, под кожей проступили желваки.
– Запомните, прапорщик, вы не смеете ничего – слышите, ничего – предпринимать без моего ведома. Ни шагу, ни слова. Иначе прошу забыть и меня, и
Тяжело опираясь на трость, он прошелся по комнате.
– Я уже предупреждал вас… Вы погубите дело. Москва, конечно, близко от Бобруйска, рукой подать, кто ж спорит… Но туда еще дойти надобно.
Он опустился на стул.
– Вы молоды, Мишель, для вас
– Простите, господин полковник…
Мишелю вдруг стало стыдно.
– Ничего, на первый раз прощу. Надеюсь, вы запомните сей урок. И… в знак примирения… перейдем на ты… если вы не против…
Мишель вдруг почувствовал себя наверху блаженства, как тогда, в Киеве, после разговора с полковником. Он бросился к нему на шею. Пестель тоже обнял его, дружески похлопал по плечу.
– Не сердись. У меня иной жизни нет. Два пути у меня: победить либо… сдохнуть в тюрьме или на плахе. Не приближай же смерть мою. И чрез три недели прошу пожаловать в Каменку, к Давыдову… Там наши соберутся, будет весело. И Сережу возьми с собою, ему тоже развлечься не помешает, после эдаких планов-то…
Полковник сел за фортепьяно, заиграл вальс. Мелодия была странная, зимняя, очень сложная, ни на что не похожая. В ней было все: и треск снега под ногами, и холод замерзших ветвей, и властная сила трепетавших на ветру знамен, и меланхолия, и любовь, бесконечная и чистая… Мишель удивлялся: он слышал эту мелодию совсем недавно, но никак не мог вспомнить где. В музыке, что играл Пестель, Мишелю слышался и надрыв скрипки, и призывный звук трубы, и бой полкового барабана.
Полковник знал, что играет хорошо, и искоса поглядывал на слушателей, наблюдая за реакцией. Мишель схватил Сергея за руку: «Слушай, слушай…». Он вспомнил вдруг: заснеженный Киев, Аскольдову могилу и себя, только что принятого Пестелем в общество. «Я буду счастлив, буду, буду, – и буду знаменит…», – пронеслось у него в голове..
Пестель окончил игру.
– Вот, господа, плоды моих досугов, – сказал он, предупреждая аплодисменты. – Не судите строго.
Мишель подбежал к нему, обнял.
– Ты гений!
Полковник улыбнулся:
– Что ты, Миша… Я и играть-то толком не умею. Так, чему маменька в детстве научила. Я рад, господа, что мог доставить вам хотя некоторое удовольствие.
Гостей было много: человек пятьдесят. Василий Давыдов, гостеприимный хозяин дома, поминутно опрокидывал стопки с водкой, вставал из-за стола, шептал на ухо лакеям, садился обратно. Он был нетрезв, к тому же хотел угодить гостям – и оттого неимоверно суетлив. Его братья – родной, Александр, отставной генерал, и единоутробный, генерал от кавалерии Николай Раевский, командир 4-го корпуса, седели среди гостей и с тревогой поглядывали на него. Шел общий разговор обо всем, звенели бокалы.
