Не дожидаясь ответа, он пустил лошадь рысью, затем в галоп. Он был прекрасным наездником, и Сергей сразу понял, что не сможет догнать его. Опустив поводья, он следил за дорогой, за силуэтом всадника на белой лошади, растворявшегося вдали. Поль, впрочем, вскоре вернулся обратно. Он был разгорячен быстрой ездой, глаза его горели.
– Что не догонял? – спросил он, переводя дыхание.
– Да вижу – не угнаться за тобою. Незачем и пробовать.
– Да… Хожу вот с трудом, а на лошади хорош, в кавалергардах научился. Ты чем-то расстроен, Сережа? – Поль участливо посмотрел ему в лицо.
– Я? Нет… С некоторых пор не люблю светских увеселений. Старею.
Солнце скрылось за тучами, голые ветви деревьев качались под порывами ветра. Похолодало, Сергей закутался в плащ. Несколько десятков шагов они проехали молча.
– Брат Матвей пишет мне… – начал Сергей, чтоб прервать молчание, – в столице по-прежнему весело. Все давно забыли нас и нашу историю. Как и не было старого Семеновского полка…
– Матвей очень помогает мне, спасибо. Договориться нам надо с северными, без них никуда. А что история ваша ныне забыта – так все забывается в этом мире. Может, это и к лучшему.
Небо заволокло тучами, пошел снег.
– Я вот что думаю, Поль… Выступать надо немедля, не дожидаясь северных. Я и брату о сем отпишу сегодня. На ближайшем государевом смотре. Государя уничтожить надобно, а затем – поднять полки и идти на Москву. Я ручаюсь за полк свой, за нашу дивизию, за корпус… Мне жаль, что в Бобруйске не вышло, что Норов отказался, что Якушкин не поддержал. Право, мне жаль…
Сергей говорил просто, буднично, как о чем-то само собой разумевшемся.
– И давно у тебя… такие мысли?
– Недавно… – признался Сергей. – В Бобруйске не думал так, мыслил … забавы… Мишеля. Думал, он в разбойников играет, повзрослеет. И не противился сему… Но ныне вижу – прав он.
– Что же сделало переворот в мыслях твоих?
Сергей задумался.
– Ты вот в Киеве не верил мне, а я… правду говорил тогда. В деревенской глуши мысль работает сильнее, нежели в блеске света. Я один совсем, среди чужих мне людей, среди пьяных офицеров, тупых солдат. Даже службы – и той нету, батальонное учение раз в неделю, а то и реже. А остальное время – скука безвылазная…
– А Мишель? Он говорил мне, что беспрестанно ездит в Васильков, скуку твою развеять.
– Мишель… он приезжал ко мне… часто. Но ведь и он не может отлучаться надолго, и он штрафован за историю нашу. К тому же у него, – тут Сергей запнулся, – дел много, он молод, горяч, ты давеча сам видел, наверное.
Пестель кивнул.
– Я чувствую, что рожден для иной жизни, для того, – тут он опять запнулся, – чтобы менять ход истории. Ты веришь мне, Поль?
Снег пошел сильнее, под ногами лошадей образовались жирные лужи. Поль видел, что Сергей поглощен своими мыслями и почти не видит его.
– Ты нездоров? – спросил он участливо. – Может, назад вернемся? Далеко ведь от дому отъехали, Вася хватился уже, верно…
– Нет, поехали… Я думаю… что каждый из нас рожден для счастья, ведь так? И что те, которые противятся счастью человеческому, есть его враги, которые должны быть уничтожены. Уничтожены…, – повторил он задумчиво. – А коли всех уничтожить, то и жизнь будет прекрасна!
– Ты отдаешь себе отчет… – начал было Поль, но, взглянув в лицо собеседнику, понял, что продолжать не следует. Лицо было искажено гримасой неподдельной боли.
– Что? – спросил Сергей рассеянно.
– Ничего. Так… О своем подумал. Я очень рад, что могу на тебя рассчитывать… в нашем деле. Поехали назад.
Он взял лошадь Сергея за повод, повернул обратно – ему показалось, что его собеседник этого даже не заметил.
Спустя два дня гости разъехались из Каменки, и Мишель был вынужден проститься с Катенькой. Она стояла, одетая по-дорожному, у крыльца, и плакала.
– Не плачьте, Катенька, – только и мог выговорить Мишель.
– Обещайте, обещайте мне… Ездить к нам…
– Катрин, где ты? – Софья Львовна давно сидела в карете.
– Иду, маменька!
– Обещаю, Катенька….
Проводив Катеньку, он вернулся в дом и постучался в комнату Сергея; никто не ответил ему. «Их высокоблагородие вечор уехали», – сказал старый слуга, с сожалением глядя на Мишеля.
Прошло полтора месяца. Мишель безвылазно сидел в Ржищеве, в полковой квартире. Он дал себе слово стать исправным офицером, соблюдать дисциплину и никуда без приказа начальства не ездить. Слово, впрочем, скоро было нарушено – полковая жизнь опостылела ему. Он махнул на все рукой и уехал в Телепин, имение Бороздиных.
Войдя в дом, он велел доложить о себе хозяйке. Через несколько минут Софья Львовна вышла к нему.
– Здравствуете, Михаил Павлович! – он была искренне рада его приезду. – Мужа моего дома нет, он в столице, по делам службы… Оттого скучно у нас. Да вы, проходите, проходите, присаживайтесь… Наверное, голодны с дороги? Обед через полчаса будет! Прошка, ставь самовар, да скажи Насте, чтоб в гостиную подавала! Прошу, вас Михаил Павлович!
Беседуя с ней о прошедшем сенокосе, о ценах на хлеб на нынешний год, об общих знакомых, Мишель с тревогой оглядывался по сторонам.
