От дома Бороздиных веяло теплом и счастьем. Мишель ловил себя на мысли, что рожден именно для мирной и размеренной жизни в кругу семейства. Катенька… чай с вареньем… он сам, в усах и с густыми эполетами во главе стола… молодцеватые соседи-офицеры…
В один из приездов в Телепин, пропустив тайную рюмочку с главой семейства, он попросил у него Катенькиной руки. Андрей Михайлович как обычно прослезился, а потом позвал жену.
– Софьюшка, иди скорее сюда! Михаил Павлович изволят свататься … к Катеньке.
Софья Львовна, вбежав на зов и всплеснув руками, крепко обняла Мишеля.
Он отказался от обеда, чем немало смутил добрейшую Софью Львовну. Поцеловал Катеньке руку – со значением, нежно прошептал ей на ухо: «Мы скоро будем вместе, любовь моя…» – и уехал. Предстояло обдумать все хорошенько и подготовиться к большим переменам в жизни. На дворе был февраль, в воздухе пахло весной, и Мишелю было покойно и радостно. «К Сереже поеду… Сказать надобно», – решил он и, не заезжая в полк, отправился в Васильков.
Когда Мишель подъезжал к Василькову, ударил мороз. Мишель продрог. Дыша себе на руки, он уговаривал извозчика ехать скорее, мечтал о стакане горячего чая и теплой постели. Без стука открыв дверь дома Сергея, он вошел в комнату и бросился на шею другу:
– Мне холодно, Сережа… Вели чаю…
– Погоди, – Сергей мягко отстранил его. – Позволь представить тебе… Поручик Кузьмин, Анастасий Дмитриевич. Может быть, ты видел его у меня… когда приезжал… А это, – он, чуть смутившись, обратился к Кузьмину, – друг мой, прапорщик Бестужев-Рюмин.
Кузьмин, добродушно усмехаясь, протянул Мишелю руку.
– Садитесь за стол, прапорщик, – пригласил он.
На грязном столе валялись хлебные крошки, стояла бутыль горилки. Куски черного хлеба и остывшей печеной картошки лежали на жестяной тарелке. Сергей достал еще один стакан, протер рукавом, налил Мишелю.
– А мы тут… с Анастасием… Дмитриевичем… о жизни рассуждаем, – Сергей был сильно нетрезв. – О прелестях, так сказать, женского полу… Может, ты нам поведаешь… мнение свое о сем вопросе?
– Да оставь ты его, подполковник, – Кузьмин фамильярно хлопнул его по плечу. – Может, ему и поведать-то нечего…
Мишель вскочил.
– Сядь, – приказал Сергей строгим голосом. – А что, Анастас, невеста твоя и впрямь красива была?
– Ну как сказать… В общем, как в платье розовеньком, с рюшами там, цветочками всякими, в шляпке… так ничего. А как платье-то сняла… – он пьяно засмеялся. – Видал я и красивее. Да что там… все они одинаковые, коли платье снять. А коли не снимать, так и говорить не о чем.
– А почему не вышло-то у тебя с нею?
– Да корнет один оказался… счастливее меня. Она подлая была… мне письма писала разные… про любовь и с клятвами. А с ним… Пришлось корнета того застрелить на честной дуэли, три года после сего чином обходили. Но ныне… как видишь… на карьеру грех жаловаться. В Василькове, ротой командую, с такими людьми вот знаком… столичными, – он поклонился Сергею.
Мишель сидел как в воду опущенный. Чтобы не слышать пьяной исповеди Кузьмина, он заставил себя вспоминать Телепин, Андрея Михайловича, Катеньку …
– Сережа, вели самовар поставить… Продрог с дороги… прошу тебя.
– А воды-то нету, только самогон вот… из мокрого, – сказал Кузьмин. – Сергей Иваныч всех отпустил сегодня, и Никиту тоже. Все гуляют ныне… Добрый он! А что, – он снова обратился к Сергею, – тебя-то, небось, женщины баловали своим вниманием… там… в столице?
– Меня? – Сергей болезненно поморщился. – Что было, то давно уже прошло.
– А… брезгуешь, значит? Правильно делаешь… Ты у нас из высшего общества, тебе в нашей глуши не нравится… Так я понимаю? – в голосе Кузьмина послышалась скрытая угроза.
– Да нет же, нет… – Сергей обхватил голову руками. – Я – ваш… я с вами. И другой жизни мне давно не надобно. Да и нету ее у меня.
– Господа, простите меня, спешу… в полк, – Мишель поднялся из-за стола. – Прощай, Сережа.
– Да куда ты, сумасшедший! На ночь глядя… Останься, прошу тебя.
Мишель поглядел ему в глаза; в них была мольба.
– Да оставь его, пусть едет, куда хочет… Что тебе до него?… Беседа у нас с тобою… откровенная. Не для посторонних ушей, – грубо сказал Кузьмин.
Мольба в глазах Сергея сменилась безразличием.
– Езжай, лошадь возьми на конюшне. Скажи там, я приказал…
Мишель схватил плащ и, не прощаясь, вышел.
Как только члены
За неделю таких переговоров в Петербурге полковник Пестель очень устал. Все надежды свои он возлагал на последнюю, решительную встречу.
