Мишель хотел броситься на шею своему избавителю, однако Поль властно отстранил его.
– Ты опять напроказил, друг мой… Имею поручение к тебе… от Давыдова Василья Львовича. Он неделю тому приезжал ко мне и сказывал, что ты… обесчестил племянницу его, Катеньку. И что об этом многие знают уже. Правда сие?
Мишель покраснел.
– Поль, я прошу тебя…
– Ежели ты не женишься или не найдешь иной способ дело уладить, с Давыдовым стреляться тебе придется. И, черт возьми, я буду его секундантом, хотя ни разу в жизни в дуэлях не участвовал. Потому что поведение твое губит дело…
Как не торопились они в Хомутец, как не гнали лошадей, а все равно – опоздали. Матвей встретил их на пороге. Он старался улыбаться, но глаза были воспаленными, губы – бледными. Увидев его, Мишель покачнулся:
– Что с ней? Она жива?!
– Жива. Двух девочек родила… близнецов. С опасностью великой для жизни… Дети тоже живы… пока… Ты куда?! Обожди!
Матвей схватил Мишеля за плечо, удержал.
– У Катерины Андреевны родильная горячка открылась… Она всю ночь не спала, только пять минут назад задремала… Там повитуха и кормилица с ней сидят… Не ходи туда…
Повитуху для Катеньки найти было непросто: роды следовало сохранить в тайне. Матвей жил в Хомутце один, сие было удобно. Ни одна из практикующих в округе повивальных бабок не годилась – они принимали роды во всех окрестных имениях и на их скромность было невозможно положится… Оставался единственный выход.
Матвей обратился к одному из своих арендаторов.
– И таки чего пан желает?
– Твоей жене приходилось принимать роды?
– Роды? Пан желает знать, приходилось ли моей жене принимать роды? Ой, много раз, много раз… Мы, евреи, плодовиты, у меня три взрослых дочери и две из них живут с нами, а еще у моей жены четыре сестры, и у каждой – свои дочки, а еще есть сестры сестер и дочери дочек… пан Муравьев, она принимала роды столько раз, сколько они рожали, а рожают они слишком часто, чтобы я успевал этому радоваться – сами знаете, какие сейчас тижелые времена, ой-вэй, какие тижелые времена…
– И… все дети живы?
– Все живы, пан Муравьев, чтоб они были здоровы, хотя сами понимаете, такие тижелые времена, а они все хотят кушать, мальчиков надо учить, им всем нужна одежда – почему эти дети так часто рвут одежду, пан Муравьев?
– Сколько у тебя детей?
– Вам только детей сказать, пан Муравьев, или внуков тоже?
Еврей начал задумчиво наматывать пейсы на палец, мысленно считая в уме, повторяя имена… Матвей не стал дожидаться, пока он доберется до конца списка.
– Мне нужна повивальная бабка, – сказал он, – я хорошо заплачу.
И вот, теперь у постели Катеньки сидела странная женщина в сбившемся набок парике, темном платье, переднике и стоптанных башмаках. На вид она была почти старухой лет сорока пяти.
Сия уже далеко не юная еврейка была не только одной из самых опытных повитух в местечке – ее отец был чем-то местного святого, все евреи почитали его и называли «цадиком» – сие слово означало какую-то особую святость – говорили, что отец Баси обладал пророческим даром и умел летать по воздуху. Последнее, конечно, было сказкой, но, вероятно, отцовское благословение помогало дочери: с тех пор, как Бася начала принимать роды никто из ее рожениц не умер, а из младенцев помирали только самые хилые. Именно поэтому община и отрядила ее к Матвею – по закону еврейке не следует принимать роды у нееврейской женщины, дабы в случае смерти матери или ребенка не навлечь кару на всю местную общину… Матвей предложил такие деньги от коих евреи просто не смогли отказаться. Вот и нашли достойный выход – чтобы и закон свой соблюсти – и заработать.
Но теперь Баська проклинала тот день и час, когда она согласилась помочь пану из Хомутца. Потому что похоже, покойный отец на нее гневался – роженица была при смерти. Чтобы успокоить себя, она тихо разговаривала на мамелошн, обращаясь то ли к самой себе, то ли к кормилице – женщине помоложе, задремывающей от усталости возле большой корзины, где спали два спеленутых младенца.
