Через три месяца Сергей получил письмо от Матвея: брат уведомлял, что Катенька готовится родить, и просил приехать немедля. В тот же день Сергей отпросился у Гебеля и написал Мишелю. Он ждал Мишеля, намереваясь вместе с ним отправиться в Хомутец. Но прошла неделя, другая – Мишель не ехал. Наконец нарочный привез записку: Мишель писал, что Тизенгаузен гневается и не отпускает его, посадил под домашний арест. Приказав закладывать лошадей, Сергей поехал в Ржищев, выручать друга. Не заезжая к Мишелю, он отправился прямо на двор к полковому командиру.
Тизенгаузен был дома и встретил его радушно. За два года, которые Сергей не был у него, здесь ничего не изменилось: все те же покосившиеся окна, паутина, гравюры на стенах. Изменилась только Дусинька, беременная уже вторым ребенком: в глазах ее Сергей прочитал безразличие к окружающему. После обеда и общих, незначительных разговоров, когда Дусинька ушла к себе, Сергей завел речь о Мишеле.
– Я смиренным просителем к вам ныне, Василий Карлович. Прошу вас, отпустите со мною Мишеля Бестужева. Брат пишет мне, что болен, просит приехать. Мишель в сем деле мне надобен, он за братом присмотрит, пока я свои дела по батальону устрою… У него нет по полку строгих обязанностей…
– Бестужева? – Тизенгаузен нахмурился. – Но друг ваш, Сергей Иванович, и так, и без разрешения моего ездит, куда ему вздумается. Вот, извольте взглянуть.
Он вытащил из стола листок бумаги и протянул Сергею. В листке содержалась жалоба почтовой экспедиции: Мишель, едучи куда-то по собственной своей надобности, загнал почтовую лошадь и отказался платить за нее деньги. Об истории этой Сергей слышал в первый раз.
– Жалоба сия мне десять дней как доставлена. Я призвал его, говорю: по какому праву вы без моего разрешения ездите? И откуда у вас подорожная? А он в ответ: виноват, простите, виноват… подорожной не было, тройные прогоны платил, спешил, вот и лошадь от сего пала, ныне денег нет, но заплачу, как жалованье получу…
– Так дело в деньгах, Василий Карлович? Я заплачу его долг ныне же.
– Деньги что? Подождут деньги, заплатит он, я не сомневаюсь. Да ведь коли генерал Рот узнает? Бестужеву что – ну, переведут куда-нибудь…
При этих словах Сергей болезненно поморщился.
– … а мне неприятности, от полка отставят… Сами знаете, не положено семеновцам ездить. Не серчайте, подполковник, не могу никак просьбы вашей выполнить…
– Но брат болен, он просит меня…
Тизенгаузен покачал головой.
– Не могу, увольте, не могу…
Выйдя от Тизенгаузена, Сергей поехал к Мишелю. Друга он застал на квартире: Мишель лежал на кровати и лениво читал книгу. Увидев Сергея, он изумленно поднял глаза.
– Сережа, ты?
– Скажи мне, – произнес Сергей с порога, забыв даже поздороваться, – что за история с лошадью? Почему ты не заплатил за нее? Почему мне не сказал – я бы дал денег.
– Я… я, – Мишель встал с кровати, – Видишь, думал я – все обойдется, не отпишут они в полк… А они отписали, почтмейстеры проклятые… Деньги за лошадь я сам отдам… старику обещал, и отдам… Думаешь мне лошади не жалко?!
– А ездил ты куда? Почему мне об сем не сказал? Не в моих правилах от тебя таиться, а ты, видно, по-другому мыслишь…
– В Хомутец ездил, к Катеньке… – Мишель залился краской.
– Тебя же расстраивать не хотел. Думал, за неделю управлюсь. Поеду туда, увижу ее, обниму – и тут же назад буду. Матвей разве не писал к тебе? На обратном уже пути лошадь пала.
Сказал, и еще больше покраснел: он просил Матвея не писать брату о поездке, убеждал, что сам все расскажет.
– Не хотел расстраивать?… – Сергей опустил глаза, смиряя гнев. – Воля твоя, Миша. Только ныне ты меня больше расстроил. И боюсь, что не уговорить мне полковника впредь отпускать тебя даже и в Васильков. Я же от батальона отлучаться надолго не могу. Так что…уж не знаю, что и делать.
Мишель взял Сергея за руку.
– Прости меня, я тебе больно сделал… Я несчастный человек… Мечтаю, чтобы всем было хорошо, а на поверку выходит – плохо всем. Тебе, мне, Катеньке… Не видеть тебя для меня смерти подобно. Но и ее не видеть не могу. Если не отпустит Тизенгаузен – сбегу, дезертирую, пусть ловят и судят меня потом. Родит скоро Катенька.
Сергей понял, что Мишель готов расплакаться; ему стало жалко друга, запутавшегося в сердечных привязанностях своих.
– Я завтра с утра вновь буду говорить с полковником. Можно остановиться у тебя?
– Разумеется! – Мишель открыл дверь в гостиную и жестом указал Сергею на диван. – Вот, в полном твоем распоряжении!
На другой день, рано поутру, он вновь отправился к полковнику. Тизенгаузен был насторожен, боялся новых просьб за Мишеля. Но Сергей не заводил речь о вчерашнем, рассказывал старику светские новости, почерпнутые из петербургских писем, сплетничал о знакомых дамах, сказал, что жена подполковника Гебеля уродлива и некрасива – что, впрочем, было неправдой – не то, что Феодосия Романовна. Наконец он почувствовал, что Тизенгаузен успокоился, понял, что возвращаться к разговору вчерашнему Сергей не намерен.
– Как служба ваша, Василий Карлович? Говорят, государь доволен был вами на последнем смотре…
