– Ты твердо знаешь, о чем она думает, что чувствует? Вспомни – через что она прошла… Каково ей сейчас – ты знать не можешь… Катенька тебя любила, а теперь она другой стала – вот ей и кажется, что она тебя больше не любит. Ежели ты на ней жениться мог… все бы сгладилось со временем между вами…
– Сережа, милый, ну посуди сам: как я на ней жениться могу?! В моем нынешнем состоянии об сем даже думать немыслимо… Тем более – если не любит она меня?! Как я на ней теперь жениться могу, ежели она мне такие страшные слова сказала?! Нет, Сережа, не утешай меня: я знаю – все кончено. Ты не тревожься – я сие переживу. Ты – и
– Что ты так из-за пустых женских слов мучаешься? Да еще и в болезни сказанных? Конечно, она тебе неправду сказала. Разве тебя, Миша, разлюбить можно?
– А если она мне неправду могла сказать, если солгала, значит… тем более не любит она меня больше! Тот, кто любит – лгать не может… Вот что, Сережа – я завтра же, утром, в Линцы уеду… А оттуда – в полк…
Поль на самом деле давно ждал его, просил приехать – но события развивались столь бурно, что раньше и помыслить о сем Мишель не мог. Надо было улаживать накопившиеся дела: и частные, и общественные. Санный путь в тот год, установился рано, с ноября стоял умеренный мороз. Мишель завернулся в шубу, и, мерно покачиваясь в такт саням, заснул. Спал он почти всю дорогу: это были первые часы отдохновения за последние месяцы.
Когда Мишель приехал в Линцы, Поль был дома. Он сидел за столом, что-то писал. Заметив его, Поль сухо кивнул, и показал глазами на дверь:
– Там подожди. Занят я.
Мишель вышел и покорно опустился на стул у двери. Ему было обидно: Поль выставил его из кабинета как мальчишку, как простого обер-офицера. Между тем, он был уже председателем управы, большим человеком, с ним генерал Волконский общался запросто… «Но, – утешал себя Мишель, – верно, Поль законы пишет, «Русскую Правду» свою. Здесь сосредоточенность нужна. Новой России по сим законам жить, и мне тоже. С чего ж я обидеться вздумал?» Ему стало смешно.
Погруженный в раздумья, Мишель не заметил, как около двери очутился подполковник Вятского полка – тот самый пожилой батальонный, которого он видел на ученьи, в первый раз приехав в Линцы. Мишель вскочил, но батальонный только рукою махнул: сидите, прапорщик, не до церемоний мне… Перекрестился и вошел в кабинет. Мишель прислушался: через неплотно закрытые створки до него донеся раздраженный голос Пестеля и виноватый лепет батальонного. Поль постепенно переходил на едва сдерживаемый крик – и до Мишеля стали долетать обрывки фраз.
– Как вы смели, сударь?
– Я не виноват, господин полковник…
– Полк был в блестящем состоянии, и что я нахожу ныне, после отлучки своей?… Толпу оборванцев! Мне… выговор в приказе по армии! Как смели вы?
– Я не виноват… Выслушайте, господин полковник…
– Я отдам вас под суд! Прочь!
Мишель едва успел отпрянуть от двери: батальонный выскочил из кабинета, весь красный. Мишель понял, что приехал он не вовремя, и от визита сегодняшнего ничего хорошего ждать не надобно. Он не успел решить, что делать: дверь отворилась, и Поль позвал его в кабинет. Лицо его было багровым, а губы и глаза белыми. Таким Мишель никогда его не видал. Не говоря ни слова, он вынул из ящика письмо и бросил Мишелю.
– Читай!
Мишель развернул листок – это было его собственное послание. Три месяца назад Мишель отдал князю Волконскому, обещавшему доставить его по назначению. Адресатом был поляк, Анастасий Гродецкий.
В письме Мишель предлагал план: немедленное восстание в России и в Польше, убийство поляками в Варшаве цесаревича Константина. Мишель помнил, что Сережа не одобрял письма сего, говорил, что это ребячество, которое может погубить
Мишель взглянул в лицо Полю. Губы Пестеля дрожали в ярости, он с трудом подбирал слова:
– Письмо сие… отдал мне Волконский. На сей раз… господин подпоручик… я не буду разбираться о причинах написания сего. Это было в последний раз – я предупреждал… Можете забыть об
– Но, Поль… господин полковник… выслушайте меня… – говорил он жалобно, просящим тоном. – В последний раз выслушайте…
– Молчать!
