Мятежники полностью

От неожиданности Сергей едва не лишился дара речи.

– Не тебе, брат, такие слова произносить… И не здесь.

– Нет, отчего же? – Тизенгаузен обрадовался неожиданному союзнику. – Брат ваш правильно мыслит. Полно дурачиться, Сергей Иванович.

– Правильно? Брат, должно быть, шутит… Вы хотите до самой смерти своей рабами оставаться? Перед государем, генералом Ротом, любым, кто старше чином трепетать?!.. Я не хочу. Я свободным человеком жить хочу.

– Рабами, Сережа, никто быть не хочет, свобода всем нужна, – возразил Матвей, краснея. Он вдруг увидел возможность сейчас, вместе с Тизенгаузеном, переубедить брата. – Но есть сила вещей, по коей не будет нам удачи. Ради чего нам умирать-то прикажешь? Ради свободы? Так это абстракция отвлеченная. Ради конституции? Чтобы жить, как в Англии? Так мы не в Англии с тобою.

– Примеры нынешнего времени, – добавил Тизенгаузен, – говорят о том, что дело, подобное вашему, не может кончиться добром. Риего в Испании далеко зашел, конституцию восстановил, свободу провозгласил… И что с того? Повешен Риего.

– Он прав, Сережа, задумайся, прошу тебя… Пока еще есть время…

Сергей знал, что никто в целом свете переубедить его не может, что брат в любом случае пойдет за ним. Но понимал он и то, что вмешательство Матвея нарушило его планы, что вряд ли ему удастся теперь переубедить упершегося старика. Сергей искренне пожалел, что приехал сам, не известив Пестеля. Но было поздно, и Пестель был далеко. Отказ же Тизенгаузена означал: он не отпустит Мишеля. И надежды на поддержку полтавцев – в решающий момент – больше нет. Этого Сергей допустить не мог.

Неожиданно даже для самого себя он рухнул на колени – перед полковником.

– Молю вас, Василий Карлович, не делайте этого… – Сергей схватил полковника за руку. – Молю вас… Помогите нам, делу нашему, мне помогите.

– Встаньте, Сергей Иванович… – Тизенгаузен растерялся.

– Молю вас, – продолжал Сергей, не поднимая глаз и не отпуская его руки, – не просить перевода и отставки, не лишать нас подпоры… Да, дело наше опасное… И головы мы все сложить можем. Только вот… не могу я без сего, сам, лично… И льщу себя надеждой, что, размыслив, вы поймете меня. Не должен человек рабом быть у подобных себе… Безбожно это. За то, чтобы не было сего, я жизнь готов отдать… А не за конституцию.

Тизенгаузен с удивлением смотрел на Сергея. В душе своей он всегда уважал и побаивался его. Сергей был обворожителен, молод, умен – не то, что он сам. Муравьев был храбр: несмотря на молодость, грудь его украшали боевые ордена. Тизенгаузен знал, что даже Дусинька была в свое время без ума от него, но подполковник слабостью женской не воспользовался. Он был благороден Сергею хотя бы за это.

Теперь же этого человека он видел у своих ног, молящего о помощи.

– Встаньте, Сергей Иванович, прошу…

Сергей не вставал. И Тизенгаузен подумал, что подполковник прав – негоже ему, пожилому и прошедшему четыре военных кампании офицеру, заискивать перед Дибичем и Ротом… Тизенгаузену стало стыдно, и признаться в этом мешала лишь тревога за жену и детей.

– Не могу встать… Если нужно сие, здесь умру, у ног ваших…

Сергей поднял голову, и в глазах его полковник увидел скорбь и неподдельную муку.

– Встаньте… я… вы убедили меня… не делать сего…

Тизенгаузену стало страшно: лица жены и детей плыли перед глазами его. Сергей поднялся на ноги.

– Вы правда не будете просить отставки? Правда? Обещайте мне…

Полковник закрыл лицо руками.

– Что вы сделали со мною, Сергей Иванович?… Обещаю вам, ежели Дибич не даст перевода, ибо письмо к нему отправлено, то останусь в полку, буду исполнять приказания ваши. Судьба моя, верно, рабом быть: не у Рота и Дибича, так у вас с Пестелем… Слаб я, простите меня, старика.

Тизенгаузен отвернулся к стене и махнул рукою, прося братьев выйти.

– Зачем, Матюша?… – спросил Сергей у брата, когда они вышли.

Матвей не ответил; окликнул кучера, проверил упряжь, нашел неисправность, сердито прикрикнул на кучера. Сел в сани, поправил полость, загородил брата от ветра.

– Трогай! – крикнул он, – ветер встречный, Сережа, помолчи лучше, горло побереги…

Зима 1824–1825 годов выдалась для жителей Киева тревожной. Город был потрясен: командир 4-го корпуса, знаменитый полководец, прославившийся в последнюю войну, генерал от кавалерии Николай Николаевич Раевский лишился поста своего. Издавна повелось: корпусный командир был главою губернии, его слушался губернатор, ему подчинялись уездные начальники. Согласно сообщениям официальным, Раевский был отправлен на воды, залечивать раны. Но все знали, что государь корпусным командиром недоволен. Ибо генерал-полицмейстер Эртель в донесении своем на высочайшее имя обозвал жителей Киева «криминальными развратниками» и рекомендовал сместить Раевского.