— Скромность рабыням не позволена, — проворчал он.
— Тем не менее, — усмехнулся я, — большинство скромны. И это облегчает управление ими, через контроль их одежды или других нюансов.
— Я бы предположил, что Вы недалеки от истины, — не стал спорить Таджима.
— Впрочем, в приватности жилища, — сказал я, — оставшись наедине со своим хозяином, многие из них ходят бесстыдно голыми. Да и многие рабовладельцы внутри дома разрешают своим рабыням носить только их ошейники.
— Приятно, когда тебе прислуживает нагая рабыня, — улыбнулся мой друг.
— С этим трудно не согласиться, — поддержал его я. — В конце концов, не только же захваченным высоким женщинам завоеванного города, прислуживать в таком виде на победном пиру своих завоевателей.
— После которого их заклеймят и наденут на них ошейники, — добавил Таджима.
— Обычно именно после, — согласился я, — чтобы они ещё острее прочувствовали их оскорбление. Позже они ничуть не будут смущаться, прислуживая господам нагими. Они даже будут благодарны за то, что им позволили это делать, поскольку для рабыни служить свободным мужчинам — большая привилегия.
Таджима начал накручивать поводок на кулак, вынуждая Незуми высунуть из воды не только голову, но и плечи. Её маленькие руки вцепились в поводок, словно в попытке протеста, словно у неё могло вспыхнуть желание сопротивляться. Но Таджима продолжил тянуть, и она, не убирая рук с поводка, просто не могла не двигаться к нам, с явным нежеланием, шаг за шагом. Таджима не прекращал тянуть за поводок до тех пор, пока девушка не оказалась на расстоянии нескольких футов от нас. Она, стоя по колено в воде, по-прежнему продолжала цепляться руками за поводок.
— Ну что, Ты вымылась? — осведомился Таджима.
— Да! — буркнула рабыня.
— Убери руки от тела, — бросил Таджима. — И больше не смей прикрываться.
— Простите меня, Господин, — испуганно пролепетала девушка.
— Вскоре тебе предстоит узнать, каково это, быть выставленной напоказ, как рабыня, — пообещал ей он.
— Ну, голой она уже нам прислуживала, — напомнил я, — в лагере, когда собирала хворост, делала лежанки, приносила воду, готовила и подавала нам еду.
— Но её ещё ни разу не привязывали как рабыню, для демонстрации и мучений.
— Что Ты задумал? — насторожился я. — Я надеюсь, Ты не собираешься устроить что-нибудь в стиле методов дикарей из Прерий, вроде обмазывания мёдом и растягивания для насекомых, или чего-то в этом роде.
— Конечно, нет, — заверил меня Таджима.
— Отказ в еде, тугие цепи, хлыст, плеть? — уточнил я.
— Увидите, — пообещал он.
Он наклонился, поднял выстиранную рабыней тунику и, укоротив поводок до минимума, потащил, напуганную, спотыкающуюся, переполненную нехорошими предчувствиями Незуми за собой. Добравшись до центра нашего лагеря, он бросил тунику на притоптанную траву. Девушка наклонилась и протянула, было, к ней руку.
— Нет! — рявкнул мужчина, и она испуганно отдёрнула руку. — Сядь там.
Таджима снял поводок с её шеи, несколькими петлями связал ей ноги.
Теперь рабыня, ноги которой были притянуты одна к другой, сидела на земле, испуганно глядя на возвышающегося над ней мужчину. Её руки были свободны, и в принципе она могла избавиться от поводка, но ей хватало мудрости, чтобы оставаться, как она была, спокойно сидеть и ждать.
