— Тупость, инертность, бесчувственность, пассивность, сонность, подавление, боязнь и отрицание своей природы, фригидность, вялость и так далее приемлемы только для свободной женщины, — сказал Таджима.
— Отпустите меня! — простонала она. — Охх!
— В действительности, — продолжил он, — я знаю место, где такое опровержение и искажение биологических истин является объектом идеологии и пропаганды. Там эти извращения восхваляются, там утверждают, что в интересах патологических меньшинств природа должна быть подчинена суеверию и идеологии, там женщин поощряют гордиться инертностью и насмехаться над своими более естественными, более жизненными и беспомощными сёстрами.
— Что Вы делаете со мной? — всхлипнула девушка.
— Мы отдыхаем, — ответил Таджима. — Твой живот, правда, приподнялся?
— Нет, нет! — принялась отрицать она.
— Куда Ты пытаешься отползти? — с усмешкой спросил мужчина. — Ты же привязана.
— Отпустите меня! — вновь попросила Незуми.
— Но Ты привлекательно выглядишь, привязанная таким образом, — сказал он.
— Пожалуйста, — заплакала рабыня.
— Когда-то, когда я видел тебя в изящных, степенных одеждах контрактной женщины, — продолжил Таджима, — я задавался вопросом, на что Ты могла бы быть похожа растянутая вот так.
— И возможно даже когда на мне были одежды дочери сёгуна? — спросила она.
— Возможно, — не стал отрицать мой друг.
— Животное! — возмутилась бывшая Леди Сумомо.
— Вообще-то именно твоё горло украшает ошейник. Так что, похоже, это Ты здесь животное.
— Животное! — выкрикнула девушка.
— Возможно, — усмехнулся Таджима, — зато свободное животное, в отличие от того животного, которое находится в собственности, домашнего животного, которое может быть посажено в клетку, подарено или продано.
— Я ненавижу вас! — выплюнула рабыня.
— Те вещи, о которых я упоминал, — сказал мой друг, — инертность и всё такое, приемлемы только для свободной женщины.
— Пожалуйста, развяжите меня, — попросила она.
— Может, Ты всё ещё думаешь, что Ты — свободная женщина? — осведомился Таджима.
— Нет, — вынуждена была признать девушка. — Я — рабыня!
— Однако, вероятно, Ты ещё мало что знаешь о том, что такое неволя, — предположил мой друг.
— Я голая, — сказала она. — На мне ошейник! Я заклеймена!
— Да, похоже, в данный момент Ты, действительно, плохо понимаешь, что значит неволя, — заключил мужчина.
— Я не понимаю, — удивилась девушка.
— Ты думаешь, что неволя — это просто скудная одежда или её отсутствие, стальное кольцо на твоей шее и отметина на твоём бедре?
— Отпустите меня, — снова взмолилась она.
— Это — условие, — пояснил Таджима, — это — форма существования, полноты, жизни, реальности, цельности.
— Пожалуйста, будьте добры ко мне, Господин, — простонала рабыня. — О-охх!
— И не смей протестовать, — шикнул на неё Таджима. — Уж не думаешь ли Ты, что у рабыни есть право голоса в таких вещах? Она со всех сторон объект удовольствия её хозяина. Она делает с ней, и будет делать то, что пожелает.
— Пожалуйста, развяжите меня, Господин!
— Рабыня, — продолжил он, — кардинально отличается от свободной женщины. Свободная женщина свободна, а рабыня — собственность, имущество. Свободная женщина делает, что ей хочется, рабыня отчаянно надеется, что ею будут довольны. Свободная женщина стоит гордо, рабыня стоит на коленях у ног своего владельца, покорно склонив голову. Свободная женщина — человек, рабыня — живой товар, домашнее животное.
— Пожалуйста, не делайте мне больно, — попросила Незуми. — Я знаю, что теперь я — животное. Я постараюсь быть такой, чтобы вам нравилось ваше животное.
— И что из того? — спросил он.
— Господин? — не поняла рабыня. — Ай!
— Интересно, — хмыкнул Таджима. — А может Ты предпочла бы, чтобы тебе завязали глаза?
— Нет! — воскликнула девушка.
— Неправильный ответ, — заключил мужчина. — Следует говорить: «Как будет угодно Господину».
— Как будет угодно Господину! — выкрикнула Незуми.
— Нет, пожалуй, — сказал мой друг, — думаю, что сегодня мы обойдемся без завязывания глаз. Возможно, мы попробуем это в другой раз. Это открывает иную модальность ощущений. А сейчас я хочу наблюдать за чертами твоего лица, которые, рабская девка Незуми, я допускаю, изящны, и даже изумительны, наполнены тысячей тонких выражений, беззвучных слов и криков глаз, поворотов головы, дрожи губ.
— Пощадите, — взмолилась рабыня.
— Надеюсь, Ты не забыла мои слова о том, что такие вещи как инертность, фригидность и прочие непотребства, приемлемые для свободных женщин, — поинтересовался Таджима, — для рабыни таковыми не являются.
— Но я такая, какая есть, я ничего не могу с этим поделать! — попыталась оправдаться она. — Охх!
— Ой не думаю я, что Ты знаешь, какая Ты, — усмехнулся Таджима, — но мне кажется, что некоторые подозрения у тебя есть.
— Нет! — заявила бывшая Леди Сумомо.
— Ты ведь слышала о рабских огнях, не так ли? — осведомился он.
— Да! — не стала отрицать девушка.
— Могу предположить, — продолжил мой друг, — что они могут быть довольно мучительными для женщины.
