— Их почитают в Синдэне, я знаю. Но кроме Синдэна и нескольких богословских академий — к сожалению, Ран, их знают очень мало, а понимают еще меньше. Ладно, я отвлекся. В этой пьесе очень интересно раскрыта проблема Иуды. Нетрадиционно, что по тогдашним, что по теперешним меркам — но логично. По мнению автора, Иуда предал Христа из страха, что тот пошел на компромисс с зелотами. Продался в народные вожди, променял безупречную моральную чистоту на дешевую популярность. В Господе нашем этого юношу прельщала именно совершенная оторванность от грязи мира, полное пренебрежение вопросами выгоды — что личной, что общественной… И когда молодой человек заподозрил, что его кумир утратил эту чистоту, замарал свой хитон политической грязью и скоро замарает кровью…
— Экий гадёныш, — скривился Ройе. — А я-то считал его честным стукачом и вором. Нет, тогда беру свои слова назад. Подыщи мне местечко в Коците, Огата.
— Зачем? Если наша затея накроется — то накроется и этот амбициозный проект. А если у нас все получится — то тем более у меня не будет времени.
— Какой ты все-таки тяжелый пессимист, Северин. Неужели ты, с твоим артистическим воображением, не можешь вообразить себе, что однажды просто уйдешь на пенсию, переложив дела правления на сына?
Огату слегка передернуло.
— Чтобы это себе вообразить, нужно не артистическое воображение. А хорошая доза психоделика. Иначе никак.
— На Старой Земле, очень давно, — проговорил Дельгадо, — было одно философское учение. Суть его я уже забыл, но один девиз оттуда врезался в память: «Будьте реалистами. Требуйте невозможного». То, чего вам не хватает — это вовсе не воображение, господин Огата. Это просто реализм и некоторая житейская приземленность.
— Предлагаете поучиться у вас? — оскалился Ройе.
— Нет, — Габо показал сигаретой на Дика. — У него. Пока он живет под вашей крышей и есть возможность. Которая, поверьте мне, предоставляется не каждому…
— Да ну вас с вашими шутками! — Дик бросил сигарету в океан и сбежал на нижнюю палубу.
Катер ревел все громче и громче, уже совсем близко.
Дик лежал на стальной тюремной койке, глядел в потолок, ждал сигнала и думал, что когда все закончится, он обязательно убьет Ройе.
Ну, или хотя бы надает по морде.
Ну, или хотя бы попытается надавать по морде этому кидо из плоти и крови.
Потому что так же нельзя. Врать вот так нельзя.
«Погоди, дорогой, он ни словом тебе не соврал», — сказала внутренняя сволочь. — «Умолчал — было дело. Но соврать — ты его на этом не поймал еще ни разу».
— Так умолчать — это все равно что соврать, — прошептал Дик. — То же самое.
Морлок-охранник вскинул голову — как бот с сенсорными датчиками, отзывающийся на любое шевеление. Увидев, что никаких иных шевелений не будет, морлок снова задремал. Глаза его были широко раскрыты, но Дик уже успел изучить повадки Рэя и других: они умели дремать с раскрытыми глазами.
Впрочем, их дремота не давала юноше никаких преимуществ. В бодрствующее состояние они переходили без пауз, а глупостей делать не собирались, как Дик убедился час назад, когда в припадке ярости расколошматил об пол барабанчик, разорвал несколько своих ожерелий и выдрал из головы пять-шесть искусственных кос с раздражающе тяжелыми серебряными зажимами.
Морлоки молча смотрели, как он беснуется. Наверняка смотрел и Нуарэ. А может, и не смотрел. Может, он выше того, чтобы торжествовать над бессильной яростью… не соперника даже — так, подвернувшейся под ногу дворняжки.
Ройе был прав — Нуарэ будет не жалко. Он оказался еще хуже, чем при первой встрече, оказался совершенно безнадежным. В преддверии неотвратимой драки тратить время и силы на то, чтобы топтать и без того потоптанную женщину… «И непрофессионально до скрипа в суставах», — добавила внутренняя сволочь.
Он ведь проспал настоящий сговор — своего подчиненного Дормье и рейдеров, презрительно усмехнулся Ройе. С него даже показаний не возьмешь — невинен, как жертвенная овечка. Ну так пусть умрет.
Дик скривился, не пряча лицо от камер наблюдения. Неужели Ройе было бы наплевать на то, что сделали с другом и женой друга, если бы Нуарэ был профессионалом и вовремя выщемил Дормье? Если бы Джемма Син была хорошей правительницей?
А что же, с него бы сталось. Он сказал, что в охране тюрьмы и резервной энергостанции два боевых коса и шесть человек. Сказал, и глазом не моргнул.
«А с чего бы ему моргать глазом», — хмыкнула внутренняя сволочь, — «если вчера он подписал хартию, в которой обязался обращаться с гемами как с имеющими все права людей. Кстати, на этом пункте хартии настоял ты. Неужели со вчерашнего дня взгляды переменились и считать генетически модифицированных людьми ты больше не готов? Или убивать немодифицированных — меньший грех?»
Дик сжал пальцы в «замок». Единственным способом выиграть спор у внутренней сволочи было в спор не вступать. Пусть изгиляется как угодно — разница никуда не делась. Немодифицированные сами, добровольно выбрали этого работодателя и эту работу. Морлоки были просто обречены.
