– Анджелина Маккалистер. Я родом из Шотландии, – продолжала она.
– А гражданка какой страны? – как будто из любопытства спросил майор.
– Скажем так, я гражданка мира. У меня был муж. Канадец. При разводе мне отошла яхта. И чтобы пережить психологическую травму, я ушла в нейтральные воды, – шутя, рассказывала Анжелина. – Но эта история давно ушедших лет.
– О’кей, – выдохнул дым Батяня и уже почти деловым тоном спросил: – Почему все же вы выбрали нудистский пляж?
– Честно говоря, так намного спокойнее, – объяснила Анджелина. – Я вижу, что на вас нет никакой звукозаписывающей аппаратуры, у вас нет оружия. И вы тоже видите, что я пришла, так сказать, «налегке».
Батяня еще раз кинул на нее взгляд, потом отвел его, явно смутившись, – и это от нее не ускользнуло. Андрей на секунду задумался и с возникшей тревогой в груди, которая всегда возникает перед предыдущим тяжелым боем, припомнил, что его новая знакомая чрезвычайно походит на пулеметчицу из его недавнего вещего сна.
Несмотря на жесткий режим в островной тюрьме, который расправлялся с любым проявлением характера и напрочь убивал у заключенных чувство собственного достоинства, в переполненных бараках сложились группировки со своими «уважаемыми людьми» и лидерами. Вьетнамцы держались отдельно и враждовали с китайцами: причина была в недавнем пограничном конфликте этих стран. То к тем, то к другим примыкала местная филиппинская мафия. А они все враждовали с небольшой бандой «белых людей». Только индусы, которых, впрочем, было не так много, оставались всегда как бы «не при делах». Кроме того, в самих группировках постоянно шла борьба за верховодство. После того как Иоганна Шварценбергера, потомка немецких колонистов Папуа – Новой Гвинеи, Дмитрий Харлампиев мощнейшим апперкотом отправил в долго не проходящий нокаут, россиянина без всяких выборов и уговоров признали «бугром» у «белых». Китайцев, вьетнамцев и филиппинцев это не очень устраивало. Статус Шварценбергера был на порядок выше, чем у у Харлампиева. Немец на воле крышевал наркоторговцев в регионе, а Дмитрий – обыкновенный смутьян, отправивший на больничную койку официанта, вышибалу и парочку блюстителей порядка, при этом на круглую сумму в долларах разгромил частное питейное заведение. Поэтому свое право быть одним из главных в этих сырых бараках Дмитрию постоянно надо было доказывать делами, то бишь кулаками. В интеллигенте Рождественском Харлампиев видел то, чего не хватало его «братству», а именно проницательного ума и несгибаемой воли, наличие которых чувствовалось в Карле Свенссоне. А чтобы выживать в этом богом забытом месте, физухи, духа и сплоченности «семьи» недостаточно. Нужно уметь быть дипломатом. Тем более каждому азиату за счастье было насолить европейцу. В основном спасало от глумления над «белыми» то, что вьетнамцы все-таки поддержали Дмитрия, как выходца из бывшего, как они называли – «Лен-ксо» – СССР. Они помнили рассказы отцов о советской помощи во время вьетнамской войны. Постепенно вьетнамская группировка все чаще становилась союзником «белых».
В общем, Харлампиев не переставал предлагать Рождественскому влиться в ряды «белого братства». Но тот не желал этого делать, полагая, что выживет и в одиночку.
– Ты думаешь, тебя одного оставят? – Дмитрий специально лег на деревянную шконку рядом со шконкой Виталия, чтобы перед сном по душам побазарить. На жуткой смеси русских и английских слов он говорил: – Думаешь, твои индусы, к которым ты липнешь, тебя спасут? Ты же фибл, хиляк, по-нашему. Нет, я тебя уважаю, ай респект ю за то, что ты, как это сказать, вилл ов спирит, за то, что ты мужик, вааще. Но работа тебя дестрой… ухандокает. День-два – и ты уже станешь ливинг дэд, как у нас говорят, доходяга… Понял! А эти азиаты тебя добьют. Ты еще дышишь только благодаря мне.
– Пожалуйста, не мешайте мне спать, – тихим, но настойчивым голосом на чистом английском отвечал Рождественский.
Конечно же, обо всех войнах между группировками начальнику тюрьмы было хорошо известно. И о положении дел в бараках он подробно известил капитан-командера флотской разведки США Генри Грина. Мистер Грин учел это в своей «работе» с резидентом российской разведки.
В кабинете начальника тюрьмы вяло вертел лопастями вентилятор. Мистер Грин развалился на кожаном кресле, закинув ноги на журнальный столик. Рядом, подражая ему, в той же позе в таком же кресле собственной персоной сидел Фернандес Чуймончо. Американец и филиппинец молча курили сигары. Дым прозрачными клубами собирался под потолком.
В дверь постучали.
– Разрешите, – заглянул рядовой охранник.
– Вводи, – кивнул сеньор Фернандес.
– Давай, – крикнул солдат-конвоир.
В кабинет вошел подгоняемый дубинкой человек в оранжевой тюремной робе. Заключенный был ниже среднего роста, коренастый. На безбровном лице прочерчивались, словно две прорези, узкие злые глаза. Перебитый на переносице нос свидетельствовал о старой жуткой травме. Чтобы дышать, человек держал рот открытым, при этом выставлял вперед нижнюю челюсть. От этого его лицо приобретало бульдожье выражение.
